Вдали послышался только шелестъ платья между деревьями, и мужской голосъ перешелъ въ неясную ворчливость.
Алексѣй Николаевичъ узналъ въ разговаривающихъ своего камердинера и горничную Ольги, и остался очень-доволенъ слышаннымъ разговоромъ, а въ-особенности замѣчаніемъ своего слуги. Онъ чувствовалъ себя немножко дон-Хуаномъ, котораго понимаетъ его Лепорелло.
Чолоковъ нѣсколько времени еще понѣжился, потомъ зашелъ домой, взялъ какую-то книгу и отправился въ паркъ. Шелъ онъ довольно-медленно для человѣка, идущаго на трепетное свиданье; но еслибъ ему помѣшалъ кто-нибудь, онъ остался бы очень-недоволенъ. Онъ былъ въ положеніи недавно-позавтракавшаго господина, который, однако, подумываетъ, чего бы поѣсть за обѣдомъ. Я знаю, что въ настоящую минуту герой мой начинаетъ навлекать на себя гнѣвъ многихъ добродѣтельныхъ читателей, а особенно читательницъ, и они готовы уже видѣть въ немъ или коварнаго обольстителя, готоваго воспользоваться чувствами неопытной дѣвочки, или -- что менѣе-ужасно, но не менѣе возмущаетъ ихъ -- еще какого-нибудь новаго Печорина, сбирающагося отъ нечего-дѣлать поиграть невиннымъ сердцемъ и даже съѣсть его (въ переносномъ смыслѣ), не утоливъ, второй вампиръ, своего ненасытнаго апетита.
Такое мнѣніе, смѣю увѣрить моихъ читателей и читательницъ, будетъ весьма-преждевременнымъ и, если позволятъ мнѣ такъ выразиться, отзовется незрѣлостью сужденій. Нѣтъ! Алексѣй Николаевичъ мой не былъ ни Ловеласъ, ни Печоринъ; онъ былъ просто Алексѣй Николаевичъ; онъ даже отнюдь не былъ герой въ смыслѣ этого слова, и я только по необходимости называю его моимъ героемъ: онъ былъ самый простой и обыкновенный смертный, не герой, а человѣкъ, какъ вы и я и всѣ, и еще, въ-добавокъ, очень-порядочный человѣкъ.
Чолокову очень нравилась Ольга, даже болѣе: онъ любилъ ее. Но Алексѣй Николаевичъ былъ не идеалистъ, хотя и несовсѣмъ положительный человѣкъ; онъ не былъ фразёръ и боялся смѣшной стороны увлеченій. Съ этой точки зрѣнія онъ былъ отчасти правъ, потому-что нѣтъ ничего смѣшнѣе для холоднаго взгляда, какъ разнѣжившаяся отъ теплыхъ ощущеній физіономія, а мрачныя или горячія чувства даются немногимъ и, еще менѣе въ наше время чернаго фрака и длиннаго пальто, къ немногимъ идутъ. Можно было бы сказать, что Чолоковъ страдалъ общей болѣзнью больныхъ организмовъ нашего времени: желаніемъ примирить тонкія требованія идеализма съ положительными удобствами матеріализма, или, пожалуй, просто комфорта; но дѣло въ томъ, что Чолоковъ, къ-счастью своему, или несчастью, вовсе не страдалъ и не расположенъ былъ страдать ни нервами, ни анализомъ, ни какими бы то ни было требованіями. Онъ былъ очень-здоровъ и чувствовалъ себя прекрасно со всей грубостью и пошлостью здороваго, какъ молодой здоровой бычокъ, человѣка. Онъ увидѣлъ свѣженькую, хорошенькую, съ горячимъ отливомъ щекъ и волосъ Ольгу, и она понравилась его глазамъ. Онъ заговорилъ съ ней, и ея веселый, игривый, еще неиспорченный ни провинціальностью, ни столичностью умъ и манеры понравились его уму и взгляду. Нѣжная и тонкая поэзія семнадцати лѣтъ, которая, какъ атмосфера, окружаетъ до поры нѣкоторыя созданія, коснулась его среди поэзіи вѣчно-угрюмыхъ и голыхъ скалъ, въ-теченіе тысячелѣтій погруженныхъ въ какую-то холодную безвыходную печаль, и сердце Чолокова зашевелилось, и въ немъ затлѣлся тотъ огонёкъ, который Прометей, прикованный за воровство, какъ говоритъ преданіе, тутъ же, неподалеку отъ Ларса, къ одной изъ кавказскихъ скалъ, укралъ для насъ грѣшныхъ -- доказательство, что у Чолокова еще было сердце. Правда, за малымъ ли количествомъ удобовозгараемыхъ матеріаловъ, или по случаю сырости отчасти-лимфатическаго темперамента Чолокова, огонь не разгорался до громадныхъ размѣровъ пожара, и, смѣю думать, хорошо сдѣлалъ, но могу увѣрить, этотъ огонь былъ сильнѣе тлѣющаго фитиля благовонной курильницы или огнивки для зажиганія сигаръ: онъ какъ-разъ доходилъ до прекрасныхъ размѣровъ тихаго огонька въ каминѣ, поддерживающаго пріятную теплоту и разливающаго вокругъ розовый свѣтъ, хотя, какъ говорятъ, и располагающаго къ простудѣ и ревматизмамъ.
Да, Алексѣй Николаевичъ любилъ и, въ качествѣ человѣка, несвязывающаго себя узкими предразсудками, не видалъ причины, почему бы и не любить ему. Онъ отдался влекущему его чувству и безъ тревогъ и препятствія мирно плылъ съ нимъ, какъ по тихому теченію. Все шло легко и удобно въ его безгрѣшной любви, и ему даже было немножко-скучно, что все такъ гладко идетъ. Но, съ смиреніемъ мудреца, онъ терпѣливо несъ бремя счастія и имѣлъ воздержность даже не роптать на него.
Такимъ образомъ шелъ Алексѣй Николаевичъ на условное мѣсто встрѣчи и совершенно-невинно навлекъ на себя, какъ полагаю, осужденіе многихъ читателей и читательницъ.
Я отчасти согласенъ съ ними, что крайне-досадно, какъ въ повѣсти, такъ ещё болѣе въ жизни, встрѣчать господина, очень-довольнаго судьбой и идущаго на свиданіе, если мы имѣемъ причины быть недовольными судьбой и не идти на свиданье. Я согласенъ также съ ними, что весьма-пріятно и даже отрадно назвать такого господина пошлякомъ, незаслуживающимъ своего счастья, или дать ему другое, неменѣе-лестное прилагательное, или, наконецъ, презрительно отозваться и о самомъ его счастіи: послѣ этого какъ-то легче переваривается чужой успѣхъ. Мнѣ бы ничего не стоило немедленно же, для собственнаго и читателей моихъ удовольствія, выставить Алексѣя Николаевича безнравственнымъ человѣкомъ, фатомъ, пошлякомъ, однимъ-словомъ, уязвить его всей тонкостью моего пера, на сколько она ему свойственна, и предать его общему посмѣянію, говоря свѣтскимъ языкомъ, наиперфиднѣйшимъ манеромъ; но добросовѣстность выше всего, и я долженъ отказаться отъ этого удовольствія. Надобно признаться, что Алексѣй Николаевичъ велъ себя до-сихъ-поръ довольно-порядочно. Гордился онъ своимъ успѣхомъ только во глубинѣ души; и если самодовольство проглядывало нѣсколько въ его физіономіи, то это только потому, что свыше человѣческихъ силъ совладѣть съ самодовольствіемъ физіономіи. Глумился онъ надъ соперникомъ-княземъ весьма-умѣренно и, можетъ-быть, за отсутствіемъ пріятелей, но никому по секрету не сообщалъ о своихъ успѣхахъ. Итакъ иди съ миромъ, Алексѣй Николаевичъ, на условное мѣсто встрѣчи: я не мѣшаю тебѣ, простираю даже свое великодушіе до того, что позволяю тебѣ тихо насладиться имъ и только изъ чистой любознательности и склонности къ невиннымъ наслажденіямъ подобнаго рода позволяю себѣ посмотрѣть, какъ вы тамъ съ Ольгой Семеновной занимаетесь литературой.
На вершинѣ уединеннаго пригорка, возвышающагося въ самой глубинѣ парка и густо-обросшаго лѣсомъ, есть площадка; на этой площадкѣ, укрывшись подъ тѣнь древесъ на скамейку, сидитъ уважаемая и въ свое время тоже, должно полагать, большая любительница чтенія вдвоемъ Матрена Тихоновна съ какимъ-то вязаньемъ въ рукахъ. Она и вяжетъ и не вяжетъ, а болѣе всего, говоря вульгарно, удитъ рыбу, или клюетъ носомъ, то-есть дремлетъ. Подалѣе, надъ самымъ обрывомъ и внѣ пытливыхъ, хотя и дремлющихъ глазъ, Чолоковъ и Ольга помѣстились рядомъ. Огромная долина, вся покрытая густой и цвѣтущей растительностью, стелется далеко внизу передъ ними и замыкается возвышенностью, надъ которой приподнимается голая Лысая и сѣрноводный Машукъ. Солнце жжетъ ее немилосердо, и вся она изнываетъ и замираетъ подъ его лучами. Влѣво чуть видѣнъ аулъ, бѣлѣется шотландская колонія, обсаженная стройными раинами; мѣстами соленое озеро тускло свѣтится мертвой водой; иногда всадникъ, въ черкесской одеждѣ -- можетъ, казакъ, можетъ, кабардинецъ -- или скрипучая арба лѣниво двигаются по извивающейся дорогѣ, до половины закрытые травой, или кустами; омнибусъ шестерикомъ съ пестрыми сѣдоками проскачетъ изъ Желѣзной въ Пятигорскъ. Ольга и Чолоковъ сидятъ близко подъ густою тѣнью, на каменистомъ обрывѣ; возлѣ нихъ мирно лежитъ какая-то закрытая книжечка: они давно уже не читаютъ болѣе...
Звуки музыки, долетѣвшіе до слуха Ольги и Чолокова, прервали ихъ интересное чтеніе, чтеніе вѣчно-новой, занимательной и никогда-неисчитываемой книги, подъ заглавіемъ Любовь. Наша чета встала; но вдругъ шорохъ въ кустахъ пониже площадки привлекъ ихъ вниманіе; они осмотрѣлись, но никого не было; не обративъ на него вниманіе, они мирно разошлись, чтобъ сойдтись вновь на прогулкѣ.