-- Я виноватъ передъ вами... я бы долженъ былъ предупредить васъ... но я самъ не зналъ ихъ прежде... Теперь, какъ мнѣ ни больно, но я счелъ необходимымъ сказать вамъ объ этомъ... Судите же, что остается намъ дѣлать?.. Разстаться -- это невыносимо, но я, изъ любви къ вамъ, долженъ дорожить вашимъ именемъ... и притомъ, что жь? если не теперь, то чрезъ нѣсколько недѣль, черезъ мѣсяцъ, вы поѣдете въ свою деревню, я на службу, опять разлука и Богъ вѣсть надолго, или навсегда, сказалъ Чолоковъ съ непритворной грустью.
Чувство горя начало смѣнять у Ольги всѣ другія. Прошла минута молчанія.
-- Правда, есть средство, началъ опять Чолоковъ: -- которое промелькнуло у меня въ головѣ, но я не смѣю предложить его вамъ: оно оскорбительно, оно невыносимѣе для меня, чѣмъ для васъ...
-- Говорите, едва-слышно сказала Ольга, глотая слезы.
Чолоковъ затруднился.
-- Видите ли... сказалъ онъ: -- еслибъ вы могли не ѣхать?.. Я слышалъ... князь хочетъ искать вашей руки... Онъ служитъ въ Тифлисѣ... Я могъ бы переѣхать туда: я бы по-крайней-мѣрѣ видалъ васъ тамъ...
-- И вы мнѣ совѣтуете выйдти?.. быстро сказала Ольга съ негодованіемъ.
-- О, нѣтъ, Ольга!.. Но послушайте...
Но Ольга не слушала. Она вырвала у Чолокова руку, зарыдала и почти убѣжала.
Алексѣй Николаевичъ остался одинъ, смущенный и разстроенный. Онъ посидѣлъ нѣкоторое время, потомъ всталъ, привелъ себя въ порядокъ, прошелся по аллеямъ и чрезъ полчаса съ наружнымъ, можетъ-быть, спокойствіемъ завернулъ къ князю Мухрубакаеву.