Когда Чолоковъ написалъ черновое письмо и прочелъ его князю, тотъ не сдѣлалъ ни одного замѣчанія -- такъ вѣрилъ въ непогрѣшимость Чолокова. Онъ хотѣлъ непремѣнно при Чолоковѣ же переписать письмо и, принявшись за это, безпрестанно спрашивалъ, гдѣ начинать, какъ и гдѣ кончить. Наконецъ письмо было написано, запечатано и отправлено. Хотя Чолокову крайне-интересно было узнать отвѣтъ, но онъ собрался-было уйдти. Князь опять просилъ его подождать. Наконецъ посланный возвратился и сказалъ, что отвѣтъ князю просятъ позволенія прислать дня черезъ три.
Тогда Мухрубакаевъ не удерживалъ болѣе гостей, расцаловался съ Чолоковымъ, кстати и съ Терепентѣевымъ, благодарилъ ихъ за искреннюю дружбу и, проводивъ словами: "Ну, теперь я свое дѣло сдѣлалъ", остался одинъ въ тревожномъ, но небезнадежномъ ожиданіи.
-- А вы дѣло-то рѣшительно повернули! сказалъ Терепентѣевъ Чолокову, когда они вышли.-- Я думалъ, вы позабавиться хотите!
-- Жалко его: онъ такъ ее любитъ, что совѣстно шутить надъ нимъ, и притомъ, знаете ли, я увѣренъ, что она будетъ съ нимъ счастлива...
VII.
На гуляньѣ въ этотъ день Ольга и никто изъ Лысковыхъ не показывались. На другое утро Ольга вышла на воды попозже обыкновеннаго. Она была блѣдна, бѣдная, и разстроена. Чолоковъ, серьёзный, нѣсколько-грустный, подходилъ къ ней, обмѣнивался обыкновенными вопросами, но получалъ отвѣты холодные, отрывистые. Сама Матрёна Тихоновна сдѣлалась какъ-то важнѣе и суровѣе, бросала на Ольгу сострадательные взгляды, а на Чолокова подозрѣвающіе. Чолоковъ отдалился и не заискивалъ. Вечеромъ Ольга показалась опять ненадолго, но грусть ея, кажется, была глубже; въ отвѣтахъ Чолокову проглядывала иногда горькая желчь; раза два онъ подслушалъ ея сдержанные вздохи. Чолоковъ былъ еще холоднѣе и задумчивѣе, особенно, когда не было кругомъ никого изъ наблюдателей. Иногда въ это время онъ даже блѣднѣлъ, какъ-будто отъ затаенной грусти, и разговоръ, не бывъ связнымъ, задѣвалъ намеками и мимоходомъ предметы чувствъ, близкіе обоимъ. Матрёна Тихоновна постоянно молчала, но иногда грустно вздыхала.
Князь Мухрубакаевъ нигдѣ не показывался, никого не принималъ и не приходилъ въ гостинницу даже обѣдать; но кушанье, особенно бутылки, тѣмъ не менѣе носились ему на домъ.
На третій день Ольга съ неизмѣнной Матрёной Тихоновной пришла на воды рано. На лицо ея уже легла печать затаеннаго горя и, можетъ-быть, безсонныхъ ночей: блѣдное, но не менѣе хорошенькое, оно стало будто длиннѣе, утомленнѣе внутренней борьбой. Чолоковъ оставался такимъ же. Онъ снова подошелъ къ Ольгѣ, но на этотъ разъ разговоръ завязался живѣе. Они повернули въ боковую аллею и говорили пофранцузски. Матрёна Тихоновна, не понимающая на этомъ языкѣ ничего, кромѣ "бонжура", ходила съ ними, погруженная въ тихую задумчивость и отъ времени до времени вздыхала. Разговоръ сначала отзывался горькими и уязвляющими упреками, потомъ сталъ тише и звучалъ грустнѣе; потомъ, со стороны Чолокова, принялъ выраженіе какой-то просьбы; на это отвѣчали сначала отрицаніемъ, потомъ нерѣшимостью; борьба со обѣихъ сторонъ стала живѣе, мольбы усиливались, отказъ слабѣлъ, наконецъ лицо Молокова просвѣтлѣло, Ольга зарумянилась и смутилась, и между обоими снова блеснулъ, только горячѣе и глубже, тотъ жгучій и потрясающій взглядъ, который впервые блеснулъ между ними въ неясныхъ сумеркахъ Ларса.
Подгоняемая необходимостью, драма любви развивалась быстро и близилась къ развязкѣ.
-----