-- Думалъ, ей-ей, думалъ! Вѣдь вотъ, думаю, какъ-бы Алексѣй Николаичъ... Онъ эти вещи знаетъ отлично. Такъ вы не шутите?
-- Нисколько! Отчего же?
-- Благодѣтель! просто, благодѣтель! воскликнулъ князь, бросаясь обнимать Чолокова: -- вотъ ужь разодолжите! И думалъ просить васъ: одни вы, по-моему, эти штуки знаете, чтобъ оно прилично, несмѣшно было, и просить хотѣлъ, да не вѣрилъ вамъ. Думаю, не сдѣлаетъ онъ, насмѣется еще! Право, думалъ; ужь ты меня прости, право, прости, Алексѣй Николаичъ.
-- Полноте, князь! Я очень-радъ, что разсѣялъ вашу недовѣрчивость.
-- Совсѣмъ разсѣялъ. Когда жь напишете -- а?
-- Да хоть сейчасъ. Вы, разумѣется, перепишете.
-- Сейчасъ! сейчасъ! а то, пожалуй, ты еще передумаешь. Вотъ въ этой комнатѣ чернильница и все есть; вотъ здѣсь.
Князь взялъ торопливо Чолокова за плечо, какъ-будто боялся за свою и его рѣшимость, отвелъ въ другую комнату, далъ все нужное для письма и самъ вышелъ. Онъ сіялъ довольствомъ, налилъ себѣ и Терепентѣеву вина, налилъ еще стаканъ, на цыпочкахъ отнесъ его Чолокову, едва-слышно поставилъ возлѣ него на столъ и вышелъ.
Пока Чолоковъ писалъ, князь съ наслажденіемъ потягивалъ винцо и разговаривалъ съ Терепентѣевымъ вполголоса. Терепентѣевъ вздумалъ-было посмотрѣть, что пишетъ Чолоковъ, полагая, не штуку ли тотъ какую сочиняетъ, но князь остановилъ его.
-- Оставь! оставь его, братецъ, не мѣшай! говорилъ князь шопотомъ: -- онъ ужь напишетъ! Ужь я знаю, что онъ хорошо напишетъ! ему это ни по чемъ. Онъ до тонкости все это знаетъ. Кромѣ его ужь здѣсь никто такъ не напишетъ. Человѣкъ-то, человѣкъ-то какой! А? золотой человѣкъ! А я, братецъ, скажу тебѣ, виноватъ, подозрѣвалъ его: надуваетъ, думаю; салонный вѣдь, братецъ, человѣкъ, не то, что мы съ тобой: съ женщинами ему обращаться все-равно, что намъ, примѣрно, съ деньщикомъ -- въ усъ себѣ не дуетъ... а вышелъ золотой человѣкъ.