-- Вы опять, кажется... говорила Ольга Семеновна мужу.
-- Я ничего, душенька! Нельзя же: знакомые заходили!
Успокоенная этимъ отвѣтомъ, садится Ольга Семеновна за какую-нибудь работу. Приходятъ другіе, ужь незазваные, а короткіе знакомые. Ольга Семеновна говоритъ съ ними развязно; у нея иногда вырываются выраженія, отъ которыхъ бы нѣсколько подернуло какого-нибудь щепетильнаго Чолокова, но щепетильныхъ Чолоковыхъ нѣтъ въ безцеремонной казачьей станицѣ, и незамѣтно идетъ день въ бесѣдѣ и обиліи яствъ. Правда, Ольга Семеновна иногда позволяетъ себѣ зѣвнуть, но зѣваетъ не отъ скуки и тѣмъ менѣе нервнаго раздраженія, а такъ, по привычкѣ. Въ-сущности и положа руку на сердце, она счастлива и довольна своимъ положеніемъ, до такой степени довольна, что уговорила мужа остаться на настоящемъ мѣстѣ, хотя ему и предлагали перейдти въ губернскій городъ ***.
Добрѣйшая Матрена Тихоновна попрежнему предана Ольгѣ Семеновнѣ, управляетъ всѣмъ хозяйствомъ, которое идетъ прекрасно и обильно, нисколько не безпокоя княгини, попрежнему ворчлива и добродушна и ужасно любитъ Терепентѣева, который живетъ въ той же станицѣ, бываетъ часто въ домѣ князя и много смѣшитъ всѣхъ.
Да живутъ и они также счастливо впредь, какъ живутъ теперь!
Намъ остается сказать два слова о Сушкинѣ, этомъ пламенномъ, романическомъ, нѣсколько-мрачномъ, но благородномъ Сушкинѣ, изъ котораго могъ бы выйдти отличнѣйшій герой романа съ рыцарскими поступками, еслибъ онъ, по его выраженію, имѣлъ манеру, лоскъ пріобрѣлъ.
Хотя Сушкинъ, къ-сожалѣнію, не пріобрѣлъ еще манеры и лоску, да и трудно было ему пріобрѣсть ихъ, живя въ станицѣ на Кубани въ передовой линіи, но онъ оставался все такимъ же бѣдовымъ, страстно любилъ Ольгу, при воспоминаніи о ней, ерошилъ свои черные волосы, и хотя, можетъ-быть, не всегда оставался ей вѣрнымъ, но не иначе выражался о ней, какъ восторженно и называлъ ее "моя чудная Ольга!". И Сушкинъ жилъ доднесь прекрасно и мирно, но недавно случилась съ нимъ маленькая непріятность.
Въ прекрасную іюльскую ночь нынѣшняго года Сушкинъ, вообще охотникъ до романическихъ прогулокъ, счелъ нужнымъ спуститься къ рѣкѣ и насладиться ночью и воздухомъ. Улегшись на травѣ и не боясь ревматизма, предался онъ мечтамъ о чудной Ольгѣ, любовался луной и поджидалъ свою куму-казачку, которая сбиралась прійдти по близости за водою.
Ночь была прелестная; мѣсяцъ свѣтилъ, какъ днемъ. Кубань бѣжала у ногъ Сушкина. Рисуясь на травѣ темной фигурой, онъ наслаждался и ночью, и луной, и рѣкою, и чтобъ полнѣе было наслажденіе, закурилъ турецкую папироску. Вдругъ послышался шорохъ; Сушкинъ приподнялся... съ рѣки раздался выстрѣлъ, и черкесская пуля попала прямо въ его горячее сердце...
Въ станицѣ поднялась тревога, но не поднялся бѣдный Сушкинъ...