РУССКІЯ ПРЕДАНІЯ.
Мы не всегда съ настоящей точки смотримъ на простой народъ, полагая, что въ немъ нѣтъ чувствъ. Странно было бы искать въ простомъ народѣ вѣжливости и пріятнаго обращенія; но подъ грубою корою въ немъ есть много хорошаго. Я разумѣю подъ именемъ простолюдиновъ или простаго народа особенно крестьянъ, и, надобно сказать, не тѣхъ, которые живутъ близь столицъ и большихъ городовъ: эти не горожане и не настоящіе крестьяне; у нихъ даже образъ жизни и самая одежда измѣнились, нѣтъ простоты и чистыхъ нравовъ; но узнайте крестьянъ, которые всегда жили въ деревнѣ, занимались сельскими работами и не познакомились съ городскою роскошью. Люблю я ихъ простые разсказы о деревенскомъ житьѣ-бытьѣ, о ихъ радостяхъ и горѣ!
У меня жила солдатка, изъ крестьянокъ, очень-добрая и усердная женщина. Каждое лѣто она приходила работать въ Москву, а осенью уходила въ свою деревню, я все горевала о своемъ мужѣ, котораго уже восемь лѣтъ какъ отдали въ рекруты. Вотъ ея простой разсказъ:
Семья была у насъ большая, а все старый, да малый. Душъ по ревизской сказкѣ было много: старикъ свекоръ, дядя, тоже старикъ, деверь хромой, дѣти у него малыя, да мой мужъ, меньшой братъ, и ему уже было лѣтъ подъ тридцать. Барину не хотѣлось отдавать его въ рекруты, но обыкновенно при отдачѣ очередныхъ возятъ еще подставныхъ. Вотъ взяли и Василья, моего мужа; его возили не одинъ разъ, но все онъ ворочался; взяли и въ этотъ разъ, а онъ намъ говоритъ: "молитесь Богу, ворочусь". Но не такъ случилось: отдатчики, которые повезли его, покривили душой; тотъ братъ, другой сватъ, иной сынъ богатаго мужика, могутъ нанять, да еще не пріискали; останется парень, женится у кого-нибудь. Вѣдь и въ деревнѣ тѣ же люди, какъ въ городѣ! Василій былъ не богатъ, ни бѣденъ: имѣлъ хлѣбъ насущный, а поживиться отъ него было нечѣмъ. Дѣтей у насъ только и была одна дѣвочка. Но въ этотъ разъ у меня сердце такъ и ноетъ; я и говорю свекру: "поѣдемъ, батюшка, въ городъ"; а городъ отъ насъ верстъ двадцать. Пріѣхали, а ихъ повели уже въ пріемъ. Богъ-знаетъ отъ-чего случилось, только какъ моего-то привели въ присутствіе, такъ и сказали: лобъ забрить. Да и дивиться тутъ нечего: молодецъ собой, здоровый и видный. Вотъ какъ вывели ихъ, да мы увидѣли, что у него лобъ забритъ, такъ и не вспомнились; а онъ какъ бѣлое полотно, да такъ и трясется какъ въ лихоманкѣ; а слезы-то у него такъ и катятся, слеза слезу побиваетъ. Ихъ повели съ старшими солдатами на квартиры, и мы за ними поплелись; весь день мы проплакали, маковой росинки во рту не было. Онъ же, мой родимый, сталъ насъ уговаривать, разуменъ былъ, хоть и грамоты не зналъ. "Видно мнѣ на роду такъ написано; живъ буду, ворочусь: вишь, нынѣ черезъ пятнадцать лѣтъ въ безсрочный отпускъ; а можетъ и честь заслужу: буду служить Богу и государю вѣрой и правдой". Прожили мы съ нимъ дня два; наши поѣхали въ деревню, а я сказала свекру, что покуда не вышлютъ Василья, я буду въ городѣ, хоть нагляжуся на него. Прожили въ городѣ шесть недѣль; пришелъ приказъ идти въ походъ. Я поѣхала въ деревню, повѣстить своихъ, да привезти дѣвчонку. Онъ говорилъ намъ еще прежде: "Не убытчитесь за меня; денегъ мнѣ не надобно; навѣкъ не наградите, а солдату все готовое -- аммуниція, хлѣбъ и квартира; но мы все-таки собрали ему съ полсотни: я продала свои холсты, да еще продали изъ семьи двухъ коровъ, чтобы хоть на первый случай была копейка всей семьи, опричь малыхъ ребятъ. Пріѣхали мы проводить его; я и Дуняшу свою взяла. Въ городъ пріѣхали мы позднимъ вечеровъ; стучимся въ ворота, Василій и бѣжитъ отворить; хотѣлъ взять изъ саней Дуняшу, а она благимъ матомъ заголосила, не узнала его. Вошли въ избу; онъ ей и пряника, и калача, такъ нѣтъ, не беретъ! только говоритъ: "это не мой батюшка; у моего была борода и волосы, какъ у дѣдушки и дяди". Наплакались мы на нее, глупую: не разумѣетъ; извѣстно, ребенокъ! Денька два побыли; рекруты пошли въ походъ, въ губернскій городъ: тамъ, говорили, пріѣдетъ генералъ, будетъ разбирать, кто куда годовъ. Изъ нашей волости было трое рекрутъ: нашъ Василій, да парень Иванъ, сирота сердечный; его только одна тётка провожала. Онъ не больно и горевалъ, тоже за брата пошелъ. Третій былъ сосѣдъ Ефимъ, дѣтина смирный и работящій, да куда непригожъ! такъ вся деревня чудищемъ и звала. Дѣвки, бывало, и въ хороводъ не берутъ; а какъ пошли они, то мать Ефимова, сердечная, голосомъ воетъ, да причитаетъ: "Ты кому чудо дивное, а мнѣ чадо милое!"
Первый день перешли верстъ двадцать, остановились; на другой день была днёвка; тутъ, почитай, всѣ простились и домой поѣхали. Я и говорю своимъ: "воротитесь, родимые, а я провожу его еще подальше, чтобъ не со всѣми вдругъ ему разстаться; я пріѣду съ тёткой Ѳедорой, ефимовой матерью". Они меня послушались (да и свекру крѣпко нездоровилось), распростились, поѣхали, и Дуню съ собой взяли; а мы еще верстъ сорокъ провожали; да все надобно было воротиться. О прощаньѣ вы меня и не спрашивайте; словно все во снѣ вижу! Воротились, такъ будто и свѣту Божьяго не стало. Старикъ нашъ, какъ пріѣхалъ домой, больно расхворался, а черезъ недѣлю и душу Богу отдалъ.
Зиму кое-какъ мы прожили, а къ веснѣ, видимъ, хлѣба до новаго у насъ не хватитъ. Деверь и говоритъ мнѣ: "Марья, ты вольный казакъ; наши бабы идутъ въ Москву; поди и ты съ ними: авось десятка три до петрова-дня заработаешь; здѣсь не чѣмъ зашибить копейку. Дуня твоя, не бойсь, обижена не будетъ." Подумала и пошла. Пришедши, я нанялась у огородниковъ до петрова-дни за сорокъ рублей; надобно было къ жнитву домой поспѣть. Работала я, наравнѣ съ мужиками, тяжелую работу. Пришла домой, вижу, дѣло плохо: хлѣба нѣтъ, новый не поспѣлъ; нечего дѣлать, отдала деньги въ семью. Съ-тѣхъ-поръ каждый годъ прихожу въ Москву; но, живя здѣсь, все душа не на мѣстѣ. Одинъ годъ, безъ меня Дуня была въ оспѣ; другой разъ былъ опять неурожай, и хоть я оставила рублей пятнадцать, но деньги издержали, а дѣвчонку мою послали побираться по міру. Жить здѣсь съ моимъ паспортомъ мнѣ нельзя круглый годъ, да безъ Дуни я и сама не останусь; а она господская; все думаю скопить деньжонокъ, да выкупить ее."
-- Да попытайся, Марья, можетъ-быть, тебѣ и дадутъ паспортъ, съ которымъ тебѣ можно будетъ жить въ Москвѣ; а для дочери возьми паспортъ изъ деревни, сказала я ей. Ну, а получала ты письма отъ мужа?
-- Всего одну грамотку; да еще былъ въ отпуску солдатъ, даточный изъ нашей деревни, такъ сказывалъ о Васильѣ, что вмѣстѣ съ нимъ въ одномъ полку служитъ, что ему хорошо, но все, говоритъ, что ждетъ не дождется, когда бы уволили въ отпускъ. Да и подшутилъ же надъ нами Матвѣй-солдатъ, что приходилъ. Грамотки онъ изъ дому получалъ, такъ и зналъ, что племянницу его отдали въ деревню, отъ насъ такъ-что версты три будетъ. Вотъ онъ напередъ къ ней и зашелъ: деревня-то на пути; пришелъ въ избу -- а у васъ такое заведенье въ деревняхъ, прохожаго, а кольми паче служиваго, напоить и накормить чѣмъ Богъ послалъ; а онъ же и съ крестикомъ. Ему-то угощенье и на умъ не идетъ, и все выспрашиваетъ о своихъ, а не признается, что я-де Матвѣй Бычковъ; да еще говоритъ: "знаю Матвѣя, онъ вамъ челобитье посылаетъ". Старшіе съ нимъ говорятъ, а молодуха-сноха ходитъ, да прибирается по домашнему дѣлу. Вотъ онъ и спрашиваетъ: "а что это, никакъ сноха ваша?" -- Да, господинъ-служивый, женили сынка, вотъ о Покровѣ годъ будетъ. Тутъ ужь онъ и сказалъ: "Здравствуй, племянница и крестница! Она, да старики, такъ и не вспомнились. "Ахъ, ты нашъ родимый! да какъ тебя Богъ принесъ?" Племянница-то Прасковья ему въ ноги. "Ну, родная, теперь я и ко дворамъ; я вѣдь то и спрашивалъ, всѣ ли живы я здоровы. Иду дорогой, да и думаю: застану ли всѣхъ стариковъ въ живыхъ, чтобъ ихъ порадовать я получить родительское благословеніе? Не бойсь, старёхоньки? Дѣдушка всё еще и скотинку приберетъ, и въ лѣсъ за дровами съѣздитъ. Да что мы здѣсь мѣшкаемъ? пойдемъ скорѣе!" -- Что ты, Параша, идти пѣшкомъ! Я для сватушка какъ-разъ запрягу лошадку, да и самъ съ вами поѣду; посмотрю на вашу радость. Вишь, Иванъ твой, какъ на грѣхъ, поѣхалъ за сѣномъ.-- Пріѣхали они; Матвѣй соскочилъ съ телеги, а дѣло было вечеромъ; вся семья сидѣла за столомъ: ужинали и батюшка его съ матушкой. Тутъ я вамъ и сказать не могу, сколько было радости; кажись, все горе забыли! Вся деревня сбѣжалась. Вотъ онъ мнѣ и говоритъ: Молись Богу, Марьюшка, дождешься и ты своего Василья!"... А вотъ тому ужь два года!
Пошла она хлопотать о паспортѣ. Велѣно было прійдти черезъ недѣлю; а когда пришла, ей и прочитали:
"Рядовой Василій Кузьминъ, урожденецъ Большерѣцкой Волости, деревни Громовой, за отличіе произведенъ въ унтер-офицеры и награжденъ знакомъ отличія военнаго ордена, во время кампаніи за Кавказомъ, въ 18... году, умеръ отъ ранъ въ лазаретѣ".