Время неумолимо изглаживаетъ всѣ старинные обычаи и преданія. Въ столицахъ это не такъ замѣтно, какъ въ отдаленныхъ городахъ, гдѣ, въ-продолженіе недолгаго времени человѣческой жизни, видимъ такія измѣненія, что бывшее за пятьдесятъ лѣтъ кажется иногда баснословнымъ или принадлежащимъ древней исторіи. Въ этомъ отношеніи, преданія города Иркутска, мнѣ кажется, могли бы быть драгоцѣнны для познанія старинной Руси. Этотъ городъ, хотя и находится въ глубинѣ дальней Сибири, хотя окруженъ полуварварскими азіатскими народами или народцами, и скорѣе сосѣдъ Китая, нежели Россіи; однако, съ самаго основанія своего и до нашего времени, представлялъ видъ чисто-русскаго города. Онъ даже болѣе другихъ городовъ настоящей Россіи напоминалъ собою старинный русскій бытъ: могу свидѣтельствовать о томъ, потому-что знала его въ-продолженіи многихъ лѣтъ, и жила потомъ во многихъ изъ главныхъ и древнѣйшихъ русскихъ городовъ. Такое явленіе казалось бы страннымъ, еслибъ причина его не была объяснимъ очень-естественно. Населеніе Иркутска составилось изъ пріѣзжавшихъ по дѣламъ торговымъ и потомъ оставшихся такъ на житье купцовъ, большею частію уроженцевъ Сѣверной Россіи -- Сольвычегодска, Тотьмы, Вологды и вообще тамошней полосы. Казаки и дѣти боярскія также были чистые Русскіе, и, можно сказать, ихъ русскихъ искателей приключеній.
Все это, въ-продолженіе времени, образовало населеніе превосходное, чисто-русское, и замѣчательное умомъ и способностями. Даже общая, первоначальная образованность распространена въ Иркутскѣ больше, нежели во многихъ русскихъ городахъ. Лучшимъ доказательствомъ этого служитъ, что нигдѣ не видала я такой общей страсти читать. Въ Иркутскѣ издавна были библіотеки почти у всѣхъ достаточныхъ людей, и литературныя новости получались тамъ постоянно. Чтеніе -- лучшій просвѣтитель ума, и соединеніе его съ бытомъ чисто-русскимъ издавна образовало въ Иркутскѣ общество, чрезвычайно оригинальное и вмѣстѣ просвѣщенное. Тамъ любятъ литературу, искренно разсуждаютъ о разныхъ ея явленіяхъ, и, могу прибавить, не чужды никакихъ новостей европейскихъ. Азію и Америку, эти части свѣта, всего больше славныя своею природою и богатствомъ, знаютъ тамъ многіе по сношеніямъ съ ними и по разсказамъ бывалыхъ людей, но знаютъ и изъ печатныхъ описаній лучше, нежели гдѣ-нибудь въ Россіи, потому-что интересуются ими. Спросите у какого-нибудь кореннаго купца русскихъ городовъ объ Америкѣ, объ Ост-индіи: онъ едва ли слыхалъ о нихъ; а многіе иркутскіе жители знаютъ ихъ не хуже родной имъ Россіи. Самый образъ тамошнихъ дѣлъ и промышлености -- требующій спѣлости, безпрерывно новыхъ соображеній и нѣкоторыхъ свѣдѣній, способствовалъ направленію общества къ образованности, ибо извѣстно, что промышленость и торговля, не ограничивающіяся только дѣлами своего города, всего больше способствуютъ развитію умовъ и общей образованности, отъ-того являлись въ Иркутскѣ, между торговымъ сословіемъ, люди необыкновенные и множество лицъ достопамятныхъ и оригинальныхъ. Не говоря о старинномъ героѣ сибирской промышлености, Лебедевѣ-Ласточкинѣ и его товарищахъ, скажу о нѣсколькихъ лицахъ, которыхъ я даже видала въ юности своей, а отецъ мой былъ въ ближайшихъ сношеніяхъ съ ними, и потому я знаю ихъ довольно подробно. Самый достопамятный изъ нихъ, конечно, Григорій Ивановичъ Шелеховъ, человѣкъ во всѣхъ отношеніяхъ необыкновенный, если не назовемъ его геніальнымъ. Онъ извѣстенъ всѣмъ какъ человѣкъ усвоившій своему отечеству русскую Америку, извѣстенъ и привѣтствіями за то поэтовъ; но немногіе въ наше время знаютъ, какой силы ума и характера былъ этотъ человѣкъ! Не столько богатства, сколько славы жаждала его огненная душа, и препятствія въ жизни какъ-будто не существовали для него: онъ все преодолѣвалъ своею непреклонною, желѣзною волею, и окружавшіе не даромъ называли его: "пламя палящее". За то, это пламя и сожгло его преждевременно: онъ умеръ еще не въ старыхъ лѣтахъ, когда придавалъ новые, огромные размѣры своимъ предпріятіямъ. Ученикомъ школы его былъ Александръ Андреевичъ Барановъ, столько же твердый и строгій, какъ Шелеховъ, во неимѣвшій его дарованій. Въ наше время довольно часто пишутъ о Барановѣ, какъ о человѣкѣ необыкновенномъ; но его жизнь и подвиги въ сравненіи съ тѣмъ, что былъ и что сдѣлалъ Шелеховъ -- идиллія въ-сравненіи съ Иліадой. Въ частыхъ и близкихъ сношеніяхъ съ обоими былъ мой отецъ, о которомъ уже писалъ въ своей автобіографіи покойный братъ мой, Николай Алексѣевичъ Полевой. Отецъ мой былъ также человѣкъ необыкновенный умомъ, силою воли, и образованностью. Къ немъ только не было жосткости Шелехова; но въ другихъ отношеніяхъ онъ былъ достойнымъ его противникомъ, долго управляя въ Сибири дѣлами своего дяди, Ивана Ларіоновича Голикова, товарища Шелехова, который вѣчно ссорился съ Голиковымъ и отъ-того былъ также непріятелемъ отца моего. Только подъ конецъ жизни покорителя Русской-Америки они сблизились и даже были друзьями. Много добраго обѣщалъ союзъ двухъ такихъ людей; но неумолимая смерть низвела Шелехова въ гробъ и была причиной разныхъ огорченій и даже несчастій для моего отца. Тогда-то, изъ обломковъ дѣлъ Шелехова и Голикова составилась нынѣшняя Россійско-Американская Компанія, основанная по мысли моего отца, который не только обдумалъ, но даже составилъ и изложилъ всѣ уставы, по которымъ образовалась и первоначально дѣйствовала компанія. Кто не согласится, что люди, дѣйствовавшіе въ такихъ размѣрахъ, не была похожи на многихъ изъ своихъ собратовъ, которые только то и дѣлаютъ, что дѣлывали ихъ праотцы; напротивъ, тѣ разливали вокругъ себя свѣтъ просвѣщенной дѣятельности, распространяли промышленость цѣлой страны. Не могли быть они обыкновенными людьми и въ общественной и домашней жизни, а отъ того вокругъ нихъ и вблизи ихъ образовались также люди отличные. Петербургъ помнитъ недавнюю утрату, какую понесла Американская Компанія въ почтенномъ директорѣ своемъ Кириллѣ Тимоѳеевичѣ Хлѣбниковѣ, а онъ былъ въ молодости своей прикащикомъ при моемъ отцѣ, о которомъ и отзывался съ уваженіемъ и признательностью въ запискахъ своихъ, напечатанныхъ въ прежнемъ "Сынѣ Отечества"... Могу увѣрить, что по-крайней мѣрѣ въ прежніе годы, встрѣча съ такими людьми не была въ Иркутскѣ рѣдкостью. До-сихъ-поръ, названіе Сибиряка заключаетъ въ себѣ понятіе о человѣкѣ проницательномъ н находчивомъ -- очень-справедливо. Развязности ума ихъ и -- какъ выражается Батюшковъ -- людкости способствовало, конечно, и то, что въ Сибирь, и именно въ Иркутскъ, отправлялось всегда много людей, замѣчательныхъ по разнымъ отношеніямъ, и они незамѣтно распространили вокругъ себя образованности, по-крайней-мѣрѣ между избраннѣйшими людьми. Я уже не помню екатерининскихъ вельможъ, бывшихъ тамъ генерал-губернаторами и губернаторами; но знаю достовѣрные разсказы о великолѣпномъ Якоби (генерал-губернаторѣ) и Ламбѣ (губернаторѣ). Замѣчательно, что оба они были британскаго происхожденія, и по службѣ сдѣлались непримиримыми врагами. Ламбъ, кажется, имѣлъ на своей сторонѣ правоту, и большая частъ почетнѣйшихъ жителей присоединилась къ нему. Любопытная эта борьба длилась довольно долго, покуда проницательная Екатерина не отозвала Якоби. Эпоху въ исторіи образованности Иркутска составило посольство графа Головкина въ Китай. По извѣстнымъ недоразумѣніямъ съ китайскимъ правительствомъ, посолъ долго оставался въ Иркутскѣ -- и это не могло не имѣть вліянія на обычаи и даже образованность гражданъ, ибо въ свитѣ посольства первенствовали люди знатные, богатые, ученые. Тогда вошли въ моду даже многіе свѣтскіе обычаи. Въ числѣ достопримѣчательнѣйшихъ генерал-губернаторовъ въ Иркутскѣ были, на моей памяти -- Леццано, Селифонтовъ, и наконецъ Сперанскій. Помню, что на Сперанскаго смотрѣли, какъ на великаго человѣка, и какъ въ великомъ человѣкѣ замѣчали даже злѣйшіе его поступки. Его образъ жизни, его манера обращаться, его мнѣнія, все было наблюдаемо, пересказываемо, и служило образцомъ для многихъ.
Изъ числа достопамятныхъ военныхъ, помню въ дѣтствѣ моемъ двухъ человѣкъ, бывшихъ въ-послѣдствіи героями войнъ Александра. Это были генералы А. А. Сомовъ и Казачковскій. Жизнь и характеръ перваго изъ нихъ очень-любопытны и вовсе неизвѣстны, почему я и скажу, что знаю въ немъ вѣрнаго изъ разсказовъ моего отца, который былъ искреннимъ его другомъ. Андрей Андреевичъ Сомовъ, по обычаю дворянъ въ царствованіе Екатерины, былъ записанъ въ военную службу съ самыхъ молодыхъ лѣтъ, имѣлъ уже чинъ капитана, но вовсе не занимался службою, и весело проводилъ свое время въ Москвѣ. Онъ былъ привлекателенъ наружностью, обхожденіемъ, и талантливъ. Особенно замѣчателенъ былъ его талантъ къ музыкѣ: онъ имѣлъ прекрасный голоссъ и мастерски игралъ на мандолинѣ, инструментѣ совершенно забытомъ въ наше время, да и въ старину не очень употребительномъ. Это видъ гитары, и на немъ-то Сомовъ любилъ аккомпанировать своему пріятному голосу. Иногда, онъ много часовъ, одинъ въ своей комнатѣ, проводилъ въ музыкальныхъ занятіяхъ, и какъ-будто забывалъ въ это время цѣлый міръ, вообще онъ имѣлъ голову романическую, задумчивое лицо и чрезвычайно нравился женщинамъ. Находясь въ свѣтскомъ кругу, онъ переходилъ отъ одного успѣха къ другому, но наконецъ въ сердцѣ его вспыхнула истинная страсть къ одной богатой и знатной дѣвицѣ. Онъ былъ любимъ ею взаимно, и когда высказалъ ей намѣреніе свое просить ея руку -- она рѣшительно отвѣчала ему, что не пойдетъ за него, покуда онъ не будетъ въ генеральскихъ эполетахъ. Можетъ-быть, и эта дѣвица была также романическая голова, и потому желала, чтобъ онъ, какъ рыцарь, доказалъ ей свою любовь и заслужилъ ея руку военными подвигами. Напрасно Сомовъ говорилъ ей, что это можетъ надолго и даже навсегда отсрочить ихъ счастіе, что чины и почести иногда зависятъ отъ случайностей, которыя не всегда встрѣчаются, словомъ, онъ сказалъ все, что можетъ сказать страстно-влюбленный, у котораго изъ рукъ улетаетъ счастье -- своенравная красавица его была неумолима и такъ умѣла подстрекнуть его во обряженіе, что онъ поклялся явиться передъ нею не иначе, какъ генераломъ, но взялъ и съ нея клятву, что она до-тѣхъ-поръ не будетъ принадлежать никому другому.
Немедленно пріѣхалъ онъ въ Петербургъ и вступилъ въ дѣйствительную службу. Это было въ самомъ началѣ царствованія императора Павла. Случай, который могъ имѣть самыя непріятныя послѣдствія, сдѣлался началомъ блестящаго поприща Сомова. Въ то время, офицеры бывшіе часто въ свѣтскомъ кругѣ худо соблюдали правила дисциплины, которую началъ водить во всей должной точности новый императоръ. Сомовъ, однажды зимою, ѣхалъ въ саняхъ, въ офицерской формѣ, но въ медвѣжьей шубѣ, что было запрещено. Неожиданно на встрѣчу санямъ его подъѣхалъ самъ императоръ. Сомовъ сбросилъ съ себя шубу, и сталъ въ саняхъ. Экипажъ императора остановился, и, по данному знаку Сомовъ долженъ былъ подойдти къ нему. Вопросы императора сначала были строги, но искренность, откровенность отвѣтовъ, и, можетъ-быть, умная, пріятная наружность виновнаго смягчили высокую душу Павла. Онъ приказалъ записать имя Сомова, и черезъ нѣсколько времени произвелъ его въ слѣдующій чинъ. Не знаю подробностей, но знаю только, что императоръ обратилъ за него особенное вниманіе, и вскорѣ назначилъ его исполнять важное порученіе -- устроить и собрать въ Иркутскѣ батальйонъ и перевести его въ Камчатку. Сомовъ былъ тогда уже въ чинѣ полковника. Онъ отправился въ Иркутскъ, занялся даннымъ ему порученіемъ дѣятельно, и съ успѣхомъ окончилъ. Возвратившись изъ Камчатки, онъ, кажется, еще въ Иркутскѣ, гдѣ оставался нѣсколько мѣсяцевъ для какихъ-то распоряженіи -- получалъ чинъ генерал-майора. Во все это время онъ жилъ въ домѣ моего отца, и радовался сколько неожиданному своему счастію по службѣ, столько и тому, что можетъ повергнуть стопамъ возлюбленной любовь свою, съ правомъ за ея руку. Между-тѣмъ, прошло уже нѣсколько лѣтъ послѣ ихъ взаимной клятвы. По пріѣздѣ въ Москву, Сомовъ спѣшилъ въ домъ милой сердцу его -- и узналъ, что она уже замужемъ!.. Можно представить себѣ тоску и грусть человѣка истинно чувствительнаго... Никогда не могъ онъ утѣшаться въ этомъ разрушеніи всѣхъ плановъ своего счастья, и едва не впалъ въ меланхолію. Къ-счастію, военная служба и успѣхи въ ней развлекли его. Сомовъ сдѣлался въ-послѣдствіи отличнымъ генераломъ Имя его встрѣчаемъ въ исторіи воинъ 1806, 1807, 1808 и 1809 годовъ. До начала войны 1812 года, онъ вышелъ въ отставку, и разстроенное здоровье помѣшаю ему участвовать въ отечественной воинѣ. Въ отставкѣ онъ женился и кончилъ свои дни въ безвѣстности. Только знавшіе его сохраняютъ о немъ память, какъ о человѣкѣ образованномъ, пріятномъ, истинно-благородномъ.
Кромѣ лицъ историческихъ, въ Иркутскѣ всегда встрѣчались люди замѣчательные и въ обыкновенномъ кругу. Бывали также оригиналы, искатели приключеній. Къ числу оригиналовъ и даже историческихъ лицъ, принадлежитъ извѣстный мореплаватель Хвостовъ, котораго имя неразлучно съ именемъ друга его Давыдова: они жили и умерли вмѣстѣ. Жизнь ихъ описана оффиціально покойнымъ адмираломъ Шишковымъ и приложена къ изданному имъ сочиненію Давыдова: "Двукратное путешествіе въ Америку". Но еслибъ можно было изобразить Хвостова въ обыкновенномъ, домашнемъ быту -- это показало бы въ немъ лицо чрезвычайно оригинальное и даже поэтическое. Самая мысль его -- завоевать Японію, могла родиться только въ его пламенной головѣ. Потомъ его бѣгство отъ охотскаго начальства въ Иркутскъ, его подвиги во время Финляндской войны, самая смерть его -- все это необыкновенно. И во всѣхъ подвигахъ и случаяхъ его жизни былъ неразлученъ съ нимъ Давыдовъ, младшій лѣтами, но совершенно-противоположный ему степенностью, основательностью, отчетливостью въ каждомъ поступкѣ. Какъ могли эти два человѣка сдѣлаться истинными Орестомъ и Пиладомъ -- непостижимо! Оба они были самыми искренними , ближайшими друзьями моего отца, и потому я знаю о нихъ множество анекдотовъ. Вотъ одинъ, который можетъ служить доказательствомъ силы характера или воли Хвостова. Отецъ мой завѣдывалъ тогда дѣлами Россійско-Американской Компаніи въ Иркутскѣ и Охотскѣ, а Хвостовъ и Давыдовъ служили офицерами на корабляхъ Компаніи. Однажды, осенью, надобно было имъ вмѣстѣ возвращаться изъ Охотска въ Иркутскъ. Извѣстно, что весь этотъ путь совершается верхомъ, черезъ непроходимые лѣса и дебри, гдѣ всѣ потребности жизни надобно имѣть съ собою. Опытный въ такихъ поѣздкахъ, отецъ мой сказалъ Хвостову: "Николай Александровичъ! Что жь ты не запасаешься теплымъ платьемъ въ дорогу? Вѣдь знаешь, что насъ захватятъ жестокіе морозы и снѣгъ".-- А что жъ такое? отвѣчалъ Хвостовъ.-- Я не боюсь ни морозовъ, ни снѣгу! Отецъ мой напоминалъ ему еще не разъ о теплой одеждѣ, но тотъ всякой разъ беззаботно отговаривался отъ нея. Безъ вѣдома его, отецъ мой велѣлъ изготовить ему шубу, теплые сапоги, шапку, и всѣ необходимыя зимнія принадлежности. Онъ приказалъ все это взять съ собою, и они вмѣстѣ выѣхали изъ Охотска. Вскорѣ Хвостовъ началъ ощущать якутскій холодъ дрожать въ своей лѣтней одеждѣ. Тогда, отецъ мой съ торжествомъ велѣлъ вынуть приготовленную для него теплую одежду. Хвостовъ вспыхнулъ, зашумѣлъ и отказался отъ пріятельской услуги моего отца. Напрасно тотъ представлялъ ему невозможность пробыть на зимнемъ холодѣ много дней безъ теплой одежды. "Не хочу! не надо!" кричалъ Хвостовъ. "Развѣ я ребенокъ? баба? развѣ ты умнѣе меня? И онъ до самаго Якутска, не слушая нѣсколько разъ повторенныхъ ему предложеній, дрожалъ въ лѣтней шинели, въ кожаной фуражкѣ, въ обыкновенномъ сюртукѣ. Правда, онъ жестоко страдалъ и много пилъ рому -- но устоялъ на своемъ!
Во время экспедиціи въ Японію, когда жители защищались отъ его нападенія, стрѣла, пущенная со стороны непріятелей, вонзилась ему въ плечо. Были примѣры, что стрѣлы ихъ, напитанныя ядомъ за остреѣ, и чинили неминуемую смерть. Когда Хвостову напомнили о томъ, онъ, не переставая распоряжаться, сбросилъ себя мундиръ, обнажилъ уязвленное мѣсто, велѣлъ насыпать на него пороху, и зажечь. Рану перевязали, и онъ даже не упоминалъ о ней больше.
Такихъ примѣровъ его присутствія духа извѣстно очень-много. Дѣйствуя всегда по внушенію благороднаго сердца, онъ рѣдко бывалъ виноватъ въ самыхъ бурныхъ своихъ увлеченіяхъ. Нѣсколько разъ въ жизнь свою бывалъ онъ подъ судомъ, но всегда оправдывался съ честію.
Упомянувъ объ оригиналахъ и искателяхъ приключеній, я приведу нѣсколько чертъ изъ жизни одного такого героя, котораго видала и помню, потому-что онъ бывалъ во всѣхъ порядочныхъ домахъ въ Иркутскѣ. Умалчивая о настоящей его фамиліи, скажу только, что его вообще называли Куликанъ, вѣроятно отъ-того, что онъ любилъ куликать, хотя въ обществѣ являлся всегда самымъ изъисканнымъ щеголемъ, какъ объясню я далѣе. Происхожденіемъ онъ былъ купецъ, одного города Средней Россіи, гдѣ люди его сословія были почти всѣ старовѣры. Жены и дочери ихъ сидѣли взаперти; парады у нихъ оставались прадѣдовскіе, и всѣ новые обычаи казались имъ ненавистными. Можно вообразить, какъ ужасались они, видя, что молодой согражданинъ ихъ, г. Куликанъ, брѣетъ бороду, пудрится, щеголяетъ во французскихъ кафтанахъ, и ведетъ знакомство только съ барами. Онъ прослылъ язвой и чумой, и всѣ почитали за долгъ удаляться отъ его знакомства. На бѣду, онъ какъ-то увидѣлъ дочь одного изъ почтеннѣйшихъ гражданъ, влюбился въ нее и заставилъ ее полюбить себя. Вѣроятно, все это дѣлалось черезъ косящатыя окошки и посредствомъ услужливыхъ кумушекъ-старушекъ. Какъ бы то ни было, увѣрившись во взаимной любви своей возлюбленной, г. Куликанъ отправилъ сваху по формѣ къ отцу ея. Старикъ пришелъ въ гнѣвъ, въ ужасъ отъ такого дерзкаго предложенія, разбранилъ и прогналъ сваху. Тогда г. Куликанъ самъ отправился къ нему и постучался въ ворота, вѣчно-запертыя. Послѣ нѣсколько разъ повтореннаго стука мѣднымъ кольцомъ, калитка воротъ отворилась въ стоялъ самъ хозяинъ. "Что вамъ угодно, государь мой?" спросилъ онъ, едва удерживая свой гнѣвъ.-- Мнѣ нужно поговорить съ вами о дѣлѣ сердечномъ для меня и для васъ, Иванъ Борисовичъ... проговорилъ Куликанъ." -- Говори, а я буду слушать, отвѣчалъ гордо старикъ.-- "Дѣло не такое, чтобъ говорить о немъ здѣсь, Иванъ Борисовичъ! дѣло сердечное, касательно вашей дочери...."-- ты смѣешь упоминать о моей дочери, негодяй!" взревѣлъ старикъ всею русскою грудью.-- "Ты осмѣлился предлагать себя въ женихи ей черезъ сваху, а теперь вздумалъ еще и самъ явиться съ тою же наглостью!.. вотъ я проучу тебя!" И онъ замахнулся длинною тростью, которая была въ рукахъ у него. Ловкій щеголь отскочилъ отъ него на середину улицы, выпрямился, оперся на свою родную трость, и твердо, но хладнокровно сказалъ:
-- Послушай же ты, безумный старикъ! Я прислалъ къ тебѣ сваху съ честнымъ предложеніемъ -- ты прогналъ ее; а являюсь самъ, ты не даешь выговорить слова, ругаешься, готовъ драться!.. Такъ знай же, что дочь твоя будетъ моею женою и безъ твоего соглаciя!
-- Ахъ ты, прощелыга! кричалъ Борисовъ.-- Стыдно мнѣ срамить себя, а то измололъ бы всѣ кости твои: прочь, и не смѣй подходить близко въ моимъ воротамъ.