Вотъ начало вступленія:
"Помѣстье у меня большое, заведеніе знатное: деревня на семи кирпичахъ построена, рогатаго скота пѣтухъ да курица, а мѣдной посуды крестъ да пуговица; дѣдушка мой жилъ въ богатствѣ, и мы съ нимъ вмѣстѣ варили пиво къ батюшкину рожденью; варили семь дней, и наварили сорокъ бочекъ жижи да жижи, а сорокъ бочекъ воды да воды, хлѣба разнаго пошло семь зеренъ ячменю, да три ростка солоду, а хмѣль позади избы росъ. Проголодался я добрый молодецъ, и свинья по двору ходитъ такая жирная, что идетъ, а кости стучатъ какъ въ мѣшкѣ;" хотѣлъ я отрѣзать отъ нея жиру кусокъ, да ножика не нашелъ, такъ и спать легъ; всталъ рано, захотѣлось жевать пуще прежняго; пошелъ, взялъ кусочекъ хлѣбца, хотѣлъ помочить въ водѣ, да онъ въ ведро не пролѣзъ: сухой и съѣлъ."
Такую безтолковщину продолжалъ разскащикъ покуда ума хватало, а слушатели безъ умолку смѣялись нечаянностямъ разсказа его, которому придавалъ онъ выраженіе тономъ, пониженіемъ м повышеніемъ голоса, а кстати и движеніями. Затѣмъ начиналась самая сказка, гдѣ также событія отличались нелѣпыми сближеніями, и перемѣшивались съ разными приговорками и присказками. Почти каждая сказка заканчивалась свадьбою, и разскащикъ прибавлялъ въ заключеніе: "Я тамъ былъ, медъ, пиво, пилъ, по усамъ текло, а въ ротъ не попало; дали маѣ каштанъ, я надѣлъ, иду путемъ-дорогою, а ворона летитъ да кричитъ: синь да хорошъ; а я думалъ: скинь да покажь; скинулъ, положилъ подъ кустикъ, пришелъ на завтра, только мѣсто знать, а кафтана нѣтъ и не видать. Такія окончанія, вступленія, и въ срединѣ разсказа безпрестанныя вставки, то-есть поговорки, прибаутки, нравоученія, присказки, извѣстныя оговорки, въ родѣ: "скоро сказка смывается, а не скоро дѣло дѣлается", или: "это еще не сказка, а присказка, сказка все впереди, занимали много мѣста и составляли такую важную часть самаго разсказа, что нить или связь излагаемыхъ происшествій была не главное: главное было искусство разказчика. Я слыхала удивительныхъ въ своемъ родѣ мастеровъ этого дѣла въ Иркутскѣ. Въ домѣ моихъ родителей былъ ночной сторожъ, или караульщикъ какъ тамъ называютъ: это былъ, можно сказать, необыкновенный разскащикъ и замѣчательный по разнымъ отношеніямъ старикъ. Ему было тогда лѣтъ семьдесятъ, и хотя онъ былъ не великъ ростомъ и худощавъ, но здоровъ, всегда веселъ, и при томъ прожора и разскащикъ неутомимый. Когда, вечеромъ, надѣвъ на себя охабень или тулупъ, онъ съ длинною дубиною выходилъ на свою ночную стражу, вокругъ него собирались всѣ свободные въ домѣ люди и упрашивали разсказать что-нибудь. Долго онъ отдѣлывался отъ нихъ шутками и прибаутками, и наконецъ, за хорошій нюхъ табаку, начиналъ непрерывный разсказъ. Окружавшіе его рады были слушать его хоть всю ночь, и обыкновенно имъ уже приказывали разойдтись. Случалось, что въ лѣтнія свѣтлыя ночи и отецъ мой подзывалъ его къ галереѣ своего дома, гдѣ онъ сиживалъ по вечерамъ, и заставлялъ Терентьича разсказывать. Главный интересъ его разсказа былъ въ его манерѣ разсказывать, потому-что сказки были все извѣстныя, кромѣ отдѣльныхъ анекдотовъ, которые онъ приводилъ всегда кстати. Напримѣръ, когда рѣчь доходила до мужика, солдата, дьячка, и тому подобныхъ лицъ, разскащикъ почти всегда дѣлалъ небольшое отступленіе, въ родѣ слѣдующаго: "Солдатъ! А что такое солдатъ? человѣкъ Божій, и пр. Шла партія солдатъ по деревнѣ, и досталось одному солдату на квартеру въ старой старухѣ, такой коргѣ, что и вѣдьмы пугались ея. Солдатъ вошелъ въ ней въ избу, по христіански помолился, по-русски поклонился, и чествовалъ хозяйку добрымъ словомъ: Здравствуй, бабушка-старушка, рада не рада гостю, а дай что-нибудь порвать! -- Да что же тебѣ, родимый мой?-- отвѣчаетъ старуха, будто и не домекаетъ, что онъ голоденъ. -- Была гдѣ-то веревка старая, да и ту ребятишки утащили. -- "Ну, такъ нѣтъ ли у тебя чего поклевать? сказалъ солдатъ.-- Да что же, родимый поклевать! Овса, либо крупъ я не сѣю, съ неба они не сыплются.-- "Ну, такъ нѣтъ ли у тебя чего-нибудь поѣсть? сказалъ солдатъ ужъ напрямки.-- И родимый, отвѣчаетъ старуха -- я и сама третій день сухую ложку лижу, да тѣмъ и сыта. -- "Ну, нѣтъ ли у тебя молочка, хлѣбца, курочки?"-- Нѣту, родимый, и сама давно охъ невидывала. Постой же ты, старая вѣдьма, думаетъ про себя солдатъ. Научу я тебя царскихъ слугъ кормить -- вдесятеро поплатишься.-- Такъ и сварить у тебя нечего?-- ничего нѣтъ, родимый.-- Ну, а вотъ подъ лавкой топоръ лежитъ.-- Да что жъ топоръ! вѣдь его не укусишь, родимый!-- Твоими зубами не укусишь, а наше дѣло солдатское. Я изъ него похлебку себѣ сварю, да съ похлебкой и съѣмъ.-- Старуха ухмылилась: посмотрѣла бы, какъ ты станешь топоръ грызть!-- "Разварю, да и съѣмъ!"-- Старуха ужь просто-за просто засмѣялась!-- Пожалуй, вари топоръ, а коли разваришь, такъ и кушай на здоровье.-- Ну, спасибо и за то, бабушка! Пойду же наберу хворосту, да разведу огонь, а ты воды приготовь въ чугункѣ. Служивый-то смекнулъ, что топоръ широкій, новенькій, вѣрно больше рубля стоитъ. Вотъ онъ вышелъ изъ избы, подозвалъ товарища, и говоритъ: "Слушай меня: какъ увидишь что изъ трубы въ квартирѣ моей сильный дымъ пойдетъ, подбѣги къ окошку, застучи, да и зови: сборъ де скатъ, въ походъ. А ужь за то будетъ у насъ и добрый ужинъ, и по доброй чаркѣ водки."-- Воротился онъ въ избу съ охапкой хворосту, а старуха ужь и воды въ чугункѣ приготовила, и таганчикъ на шестокъ поставила, и трубу открыла. "Посмотрю, говоритъ, поучусь какъ топоры варятъ, да съ похлебкой ѣдятъ". А сама со смѣху помираетъ -- думаетъ, провела я солдата-то; поваритъ, поваритъ топоръ, да такъ и уйдетъ. А солдатъ не унываетъ, разводитъ огонь подъ чугункой, да еще соли спрашиваетъ. "Дай, бабушка, соли -- безъ нея невкусно будетъ."-- Возьми, родимый, за полицѣ.-- Вотъ онъ взялъ соли, посыпалъ въ воду, а какъ вода стала закипать, такъ и топоръ опустилъ въ нее. Старуха сидитъ, да посмѣивается, а онъ кипятитъ воду, пробуетъ ее, да приговариваетъ: нѣтъ, все еще сыръ, и навару не далъ! Вотъ ужъ вода давно ключемъ кипитъ, а онъ все только раздарабарываетъ со старухой, да пробуетъ кипяченую воду. Старуха со смѣху помираетъ, а онъ и говоритъ, какъ-будто самъ съ собой: "Нѣтъ, видно, мало огня! Дай еще хворосту прибавлю на огонь". Прибавилъ, пошла трескотня, и дымъ повалилъ изъ трубы. А товарищъ-солдатъ какъ завидѣлъ изъ трубы сильный дымъ, подскочилъ къ окуну, стучитъ и кричитъ: "Семенъ Семеновъ! Въ походъ! живо собираться къ капитанской квартерѣ!-- Ахти! закричалъ солдатъ:-- какъ же быть-то? Взялъ желѣзную чумичку, вынулъ топоръ изъ кипятку, держитъ въ рукавицѣ, да и пробуетъ: "Сыръ еще, сыренекъ", говоритъ "да ужь нечего дѣлать: съѣмъ дорогой каковъ есть! прощай, бабушка-старушка! Дай Богъ тебѣ здоровья: видала, какъ солдаты топоры варятъ и ѣдятъ?" И былъ таковъ съ топоромъ. А старуха потомъ разсказывала за диво, что солдатскими зубами и сырой топоръ разгрызть можно."
Къ этому прибавлялось нѣсколько нравоученій, въ русскомъ духѣ сказанныхъ, и такая вставка только разнообразила главный разсказъ. Разумѣется, Терентьичъ говорилъ гораздо острѣе, выразительнѣе по-русски нежели я съумѣла передать его слова. Это только "Фрейшицъ, разыгранный перстами робкихъ ученицъ".
Мнѣ кажется вообще, что занимательность и прелесть русскихъ сказокъ зависѣла больше отъ искусства разсказчиковъ, нежели отъ самаго содержанія ихъ. Сказки русскія вообще очень не замысловаты содержанімъ, а какъ онѣ сохранились только въ изустныхъ разсказахъ, то теперь даже трудно узнать ихъ въ первобытномъ, оригинальномъ ихъ видѣ. Терентьичи встрѣчаются уже рѣдко, а что до-сихъ-поръ напечатано, то не даетъ понятія объ истинномъ разсказѣ русской сказки. Еще лучше изданія такъ-называемыя лубочныя, съ картинками, или съ панк а ми, какъ выражаются въ Иркутскѣ; въ тѣхъ, по-крайней-мѣрѣ, издатели не мудрствовали, не стирали оригинальности съ разсказа; но другіе хотѣли улучшить его, и портили тѣмъ. Не думаю, чтобъ можно было теперь возстановить наши народныя сказки въ настоящемъ ихъ видѣ, ибо, повторяю, что не содержаніе, а разсказъ составлялъ все ихъ достояніе. Я упомянула, какъ разсказчики выказывали народное остроуміе при словахъ: "солдатъ, дьячекъ", и тому подобныхъ. Но они останавливались мимоходомъ на множествѣ словъ, и поясняли ихъ какимъ-нибудь присловьемъ или разсказомъ. При словахъ: "ворона", "сова", "непогода", "ночь", "солнце", "мѣсяцъ", и безчисленныхъ другихъ, бывали прибаутки и присказки. Все это теперь потеряно для насъ невозвратно.
Въ Иркутскѣ были и свои мѣстныя преданія и повѣрья. На лѣвомъ берегу Ангары, противъ города, есть мѣсто, называемое Царь-Дѣвица. Оно замѣчательно своею дикою красотою, нагорномъ возвышеніи; замѣчательно оно преданіемъ, поясняющимъ его названіе. Лѣтъ сто назадъ пріѣхала туда, неизвѣстно откуда, дѣвица, высокаго роста, красивая, и, какъ видно, очень неустрашимая, потому-что она одна-одинехонька поселилась на этомъ мѣстѣ, построила тамъ себѣ избушку, внесенную частымъ тыномъ, держала злыхъ собакъ и не пускала къ себѣ никого. Она сама работала въ своемъ городѣ, а для необходимыхъ пособій въ работѣ и для посылокъ въ городъ прихаживала къ ней старуха посельница. Она-то разсказывала про нее, какая она умница и разумница, какъ она, то работаетъ въ огородѣ, то сидитъ за книгами, а какъ заговоритъ о чемъ, то будто сладкимъ медомъ польетъ. Никто не смѣлъ подходить къ ея жилищу, а если кто отваживался на это, то она становилась въ своемъ дворѣ на какое-то возвышеніе и показывала рукой, чтобъ онъ удалился; если же онъ не слушался, то она выпускала за него своихъ собакъ, и дерзкій нарушитель ея приказаній радъ былъ унести ноги. Она провела много лѣтъ такимъ-образомъ, и въ старости своей допускала къ себѣ нѣкоторыхъ изъ иркутскихъ жителей, которые являлись просить совѣта у нея въ трудныхъ случаяхъ, и возвращались въ восторгѣ отъ ея ума и краснорѣчія. Она умерла оставшись неизвѣстною, такъ-что никто не зналъ ни имени, ни происхожденія ея, но за мудрость и чистое поведеніе прозвали ее Царь-Дѣвицей. Избушка ея наконецъ истлѣла, исчезла, но мѣсто до-сихъ-поръ называется Царь-Дѣвицей.
Такихъ замѣчательныхъ почему либо мѣстъ вокругъ Иркутска есть нѣсколько. Такъ, напримѣръ; Шведово-Зимовье получило свое названіе отъ-того, что въ старину жилъ тамъ въ зимовьѣ старикъ Шведъ, вѣроятно изъ плѣнныхъ, взятыхъ, можетъ-быть, Петромъ-Великимъ. Преданіе говорило, что тамъ было много кладовъ. Уже не было ни Шведа, ни зимовья, а проходившіе вечеромъ или ночью видѣли тамъ огоньки, видѣли даже, что самъ Шведъ выходилъ со свѣчей въ рукѣ и гасилъ ёе, оборотивъ внизъ. Но кто рѣшался искать клада, тотъ обыкновенно заблуждался въ лѣсу и не находилъ даже самаго мѣста Шведова Зимовья. Вообще о кладахъ и богатствахъ вокругъ Иркутска было довольно преданій и разсказовъ. Не намекали ль они на золотоносныя богатства, открытыя въ наше время? Мнѣ не разъ приходило на память, что верстахъ въ двадцати отъ Иркутска есть два урочища, называемыя Малая и Большая-Рудоплавная. Преданіе говорило, что за мѣстѣ ихъ когда-то были заводы, гдѣ плавили руду; но какую, когда, и кто? неизвѣстно. Гораздо любопытнѣе тамошняя мѣстность, въ рудоплавной есть протокъ, точно вырытый каналъ шириной не больше сажени, но очень глубокій, и идущій, какъ я слыхала, издалека, изъ какихъ-то горъ. Почему бы не попытаться изслѣдовать эту мѣстность и преданіе о рудѣ: можетъ-быть, тутъ открылся бы богатѣйшій золотой пріискъ? Въ преданіяхъ бываетъ иногда смыслъ.
Въ заключеніе разсказовъ моихъ объ Иркутскѣ, упомяну и о тамошней природѣ. Она имѣетъ тамъ свои прелести и я, видѣвъ послѣ природу лучшихъ областей русскихъ, даже проживъ нѣсколько лѣтъ на берегахъ Чернаго-Моря, не разлюбила природы иркутской. Особенно мѣстность самого Иркутска, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ -- несравненна. Окруженный съ трехъ сторонъ живописными, громадными горами, а съ четвертой окаймленный величайшею къ мірѣ рѣкою, Ангарой, онъ красиво раскинутъ за гладкой равнинѣ, пересѣкаемой еще двумя рѣками, Иркутомъ и Ушаковкой. Въ другихъ мѣстахъ и эти двѣ, довольно большія рѣки, почитались бы драгоцѣнными; но вливаясь въ Ангару, онѣ кажутся ручьями Ангара внушительна своимъ многоводіемъ. Вытекая изъ Байкала, или Святаго-Моря, какъ называютъ его иные, она и подъ Иркутскомъ, уже пробѣжавъ около 60 верстъ, еще имѣетъ болѣе версты ширины, и быстрота ея такъ сильна, что на поверхности видны всегда волны, погоняющія другъ друга. Ангара очень глубока, но вода въ ней совершенно прозрачна, и сквозь нея видны всѣ камешки и даже травки на днѣ. Отъ такой глубины, быстроты и огромности, Ангара холодна и въ самые палящіе жары. О быстротѣ ея можно судить во время перевоза отъ одного берега къ другому, производимаго за большихъ гребныхъ судахъ, называемыхъ карбасами -- судно относитъ за версту и болѣе внизъ, такъ-что его всегда тянутъ послѣ этого бичевою къ мѣсту пристани. Р ѣкостовомъ называется замерзаніе Ангары, которое бываетъ рѣдко ранѣе половины декабря, хотя въ то время уже во всѣхъ окрестностяхъ господствуетъ настоящая зима. Только послѣ долгихъ и сильныхъ морозовъ на рѣкѣ появляются льдины, которыя постепенно дѣлаются больше, идутъ чаще, гуще наконецъ сталкиваются, плывутъ громадою, и производятъ такой шумъ и ревъ, что на берегу рѣки нельзя разслушать самой громкой рѣчи. Борьба льдинъ оканчивается тѣмъ, что онѣ останавливаются и замерзаютъ въ самыхъ неправильныхъ неровностяхъ, такъ что въ иныхъ мѣстахъ выдвигаются громадами. Въ это время переѣздъ черезъ рѣку прекращается на нѣкоторое время, покуда не срубятъ и не сгладятъ за ней неуклюжихъ льдинъ.
Растительное царство въ Иркутскѣ и всей дальней Сибири, довольно бѣдно, потому-что лѣто тамъ кратковременно, а зимніе морозы такъ сильны, что ихъ не переноситъ ни одно нѣжное растеніе на открытомъ воздухѣ. Равняя зима настаетъ въ Иркутскѣ съ половины октября, поздняя съ половины ноября; сильные морозы продолжаются постоянно до половины февраля, а иногда и далѣе. Весна наступаетъ быстро; какъ въ сѣверныхъ климатахъ, хотя Иркутскъ находится на одной широтѣ съ Кіевомъ. Въ Европейской Россіи, начало весны предвѣщаютъ жаворонки; но въ Иркутскѣ и его округѣ ихъ не бываетъ. Тамъ нѣтъ ни соловьевъ, ни даже чижиковъ. Изъ пѣвчихъ птицъ есть малиновки, зяблики, скворцы, клесты, щуры, иволги, синицы; есть еще птички, называемыя въ простомъ народѣ соловейками: онѣ меньше соловьевъ, но похожи на нихъ и поютъ очень-пріятно. Когда снѣгъ еще несовершенно сошелъ, первыя изъ отлетныхъ птицъ появляются плишки, красивыя птички, которыя есть почти во всей Россіи, и въ книжномъ языкѣ извѣстны подъ названіемъ "трясогузокъ". Гораздо позже прилетаютъ ласточки, что предвѣщаетъ уже теплую погоду. Вообще говорятъ: "ласточки прилетѣли, тепло будетъ". Ихъ вездѣ почитаютъ за птицъ благодатныхъ, предвѣстницъ счастья. Замѣчу мимоходомъ, что мы большею-частію смотримъ на природу равнодушно; а она всегда и вездѣ представляетъ множество предметовъ любопытныхъ, къ которымъ, кажется, трудно привыкнуть до равнодушія. Напротивъ, я понимаю, что не только ученому, но и самому простому человѣку можно и даже естественно пристраститься къ созерцанію явленій природы. Живя въ Сибири, я много разъ наблюдала бытъ ласточекъ. Особенно въ Иркутскѣ, эта милая, и, какъ почти вездѣ, неразлучная съ жилищами человѣка птичка, во многомъ не походитъ на ласточекъ другихъ мѣстъ Россіи. Тамъ она гораздо красивѣе: грудь и брюшко у нея покрыты прелестными перышками цвѣта неопредѣленно-розоваго съ оранжевымъ; крылья и головка сизо-черныя; на шейкѣ бѣлое пятнышко. Стрижи также родъ ласточекъ, но они совсѣмъ не такъ красивы: у нихъ грудь и брюшко бѣлыя, крылья и спинка сизо-черныя, но безъ двухъ раздвоенныхъ перышекъ въ хвостѣ, которые придаютъ такую оригинальность виду ласточки, и кажется способствуютъ быстротѣ ея полета. Извѣстно, что ласточка летаетъ съ быстротою стрѣлы, оборачивается въ воздухѣ съ чрезвычайною ловкостью, и большую часть времени проводить въ летаньи; она почти лишена способности ходить, и, садясь очень рѣдко на землю, едва передвигаетъ свои короткія ножки; но вспорхнувъ на воздухъ -- она въ своей стихіи. Она можетъ быть названа по-преимуществу летучею птичкою. Ласточки вьютъ свои гнѣзда подъ крышами, въ углахъ или подъ окнами. Сперва веселыя гостьи какъ-будто все осматриваютъ, потомъ начинаютъ поправить старые гнѣзда иди устроивать новыя. Онѣ занимаются этимъ съ такою неутомимою дѣятельностью, что въ три, четыре дня оканчиваютъ себѣ новое гнѣздо, искусно-слѣпленное изъ грязи, травокъ, и уложенное внутри мохомъ и отчасти мягкими перышками. Все это приносятъ онѣ издалека въ своемъ носикѣ, и потому безпрерывно подлетаютъ къ гнѣзду или отлетаютъ отъ него. Иногда, какъ-бы радуясь успѣшной работѣ, онѣ садятся гдѣ-нибудь подлѣ и распѣваютъ свои веселыя пѣсни. Пѣніе ихъ отличается какою-то роскошною, искреннею веселостью, и хотя многія птички поютъ гораздо лучше ихъ, но ни одна не поетъ такъ мило. На полетѣ, рѣя въ воздухѣ, онѣ также оглашаютъ его своимъ усладительнымъ щебетаніемъ. Когда гнѣздо кончено, самка кладетъ яйца и садится на нихъ, а самецъ безпрестанно летаетъ, приноситъ ей пищу, состоящую изъ равныхъ насѣкомыхъ, садится иногда возлѣ и утѣшаетъ свою подругу пѣніемъ, или на нѣсколько времени занимаетъ ея мѣсто, давая ей свободу порѣять въ воздухѣ. По выводѣ птенцовъ, самецъ и самка оба приносятъ имъ пищу, безпрестанно подлетая къ гнѣзду. Когда дѣти ихъ выростутъ, наконецъ, такъ, что могутъ вылетѣть изъ гнѣзда, они сначала перелетаютъ только на крышу того строенія, гдѣ ихъ гнѣздо, и тамъ, небольшими перелетами какъ-бы испытываютъ свои силы. Черезъ нѣсколько времени начинаютъ и молоденькія ласточки рѣять въ воздухѣ и находить сами себѣ пищу. По окончаніи лѣта, ласточки готовятся къ отлету, собравшись многочисленными стаями, и нѣсколько дней какъ-будто упражняютъ въ томъ молодыхъ. Усѣвшись тысячами за какомъ-нибудь большомъ зданіи, онѣ съ пѣніемъ и чириканьемъ вспархиваютъ, летятъ въ одну сторону, и возвращаются за прежнее мѣсто. Замѣчательно, что вообще онѣ прилетаютъ весною и улетаютъ въ концѣ лѣта не вдругъ, а по замѣчанію старожиловъ, въ три раза. Раннія выводятъ дѣтей раньше и раньше отлетаютъ; другія дѣлаютъ то же позже. Въ Иркутскѣ увѣрены, что отлетъ ихъ бываетъ постоянно 1-го, 6-го и 15-го чиселъ августа, т. е. въ спасовы дни. Не могу подтвердить, точно ли въ эти дни, но и сама много разъ видѣла, какъ, около означеннаго времени, въ срокъ отбытія ихъ, стая, готовая летѣть, усаживается рядами по кровлямъ и заборамъ -- будто наблюдая старинный русскій обычай садиться передъ отбытіемъ въ путь,-- потомъ поднимаются всѣ, летятъ и исчезаютъ въ отдаленіи. Въ Сибири простолюдины говорятъ, что ласточки улетаютъ на теплыя воды; не знаю также, съ чего взяли, будто усталыя изъ нихъ садятся на спину лебедей. Въ Россіи мнѣ, по-крайней-мѣрѣ, не случалось замѣтить въ ласточкахъ такой общежительности и домовитости, какою отличаются онѣ въ Сибири, или лучше сказать, въ Иркутской-Губерніи. Любопытно, что описанныя мною ласточки, отличныя, отъ русскихъ ласточекъ своимъ розово-оранжевымъ брюшкомъ и такою же грудью, встрѣчаются только по рѣку Канъ, бывшую границу Иркутской-Губерніи -- по другую же сторону рѣки встрѣчаются уже обыкновенныя ласточки. Ловкость и быстрота ласточекъ всего лучше бываетъ видна, когда онѣ окружаютъ ястреба, врага своего. Безчисленное множество слетается ихъ вокругъ него, чирикаютъ, вьются вокругъ, но никогда не удается ему схватить или зашибить ни одной изъ нихъ. Какія хитрости употребляетъ онъ -- и все напрасно! Иногда онъ бросится въ толпу ихъ, внизъ, вверхъ, по всѣмъ направленіямъ, но онѣ мгновенно разсыпаются, и тотчасъ опять окружаютъ его. Иногда, будто утомившись, онъ тихо полетитъ отъ нихъ прочь, и онѣ толпою преслѣдуютъ его, какъ вдругъ онъ обернется, молніей кинется на нихъ -- и всегда неудачно. Ласточки издревле любимы вашимъ народомъ: никогда и нигдѣ не дѣлается имъ ни малѣйшаго вреда; напротивъ, почитается добрымъ предвѣстіемъ, когда онѣ во множествѣ поселяются въ домѣ. Желая похвалить женщину или дѣвицу, говорятъ: ласточка-касаточка. Въ пѣсняхъ часто упоминается о ласточкахъ. Домъ, хорошо устроенный, называется ласточкинымъ гнѣздышкомъ. Державинъ описалъ ласточку въ особомъ стихотвореніи. Но гдѣ отъ встрѣтилъ ее въ Россіи съ грудью красно-бѣлою? Не на дальнемъ ли сѣверѣ, въ Олонецкой или въ Архангелогородской Губерніи? Можетъ бытъ, тамъ она похожа на иркутскую.
"Отечественныя Записки", No 8 , 1848