-- Надъ математическими выкладками, надъ небесной механикой Лапласа недоѣдаетъ вѣдь, недосыпаетъ,-- говорили про него всѣ въ одинъ голосъ.-- Это -- будущее математическое свѣтило, выше самого Остроградскаго,-- лишь бы здоровье выдержало. Отъ изнурительной лихорадки да кровохарканья и теперь уже обратился въ скелетъ, въ живого мертвеца. Того гляди, не выживетъ бѣдняга. Какая потеря для науки!
Опасенія къ счастью, не оправдались. Уже ко времени отъѣзда за границу кандидатъ въ математическіе геніи началъ поправляться, а морской воздухъ по пути въ Копенгагенъ еще болѣе укрѣпилъ его легкія и развилъ у него волчій аппетитъ, такъ что въ Берлинъ онъ прибылъ пополнѣвшимъ и съ розовыми щеками.
Но здоровье не пошло ему въ прокъ: вмѣсто того, чтобы съ новыми силами отдаться своей любимой наукѣ, онъ цѣлые дни теперь фланировалъ по улицамъ, отдыхать заходилъ въ кофейню или ресторана, а вечеръ проводилъ либо въ театрѣ, либо въ веселой компаніи гдѣ-нибудь за городомъ.
-- Что это тебя, братецъ, совсѣмъ не видать въ университетѣ?-- спросилъ его какъ-то Пироговъ.-- Бываешь ли ты вообще на лекціяхъ?
Котельниковъ смущенно улыбнулся.
-- Нѣтъ, пока еще не собрался.
-- "Пока"! Но вѣдь идетъ уже второй семестръ. А между профессорами на математическомъ факультетѣ есть также, слышно, извѣстные ученые. Какъ тебѣ, право, не грѣшно?
-- Грѣшно, душенька, что говорить. Духомъ я силенъ, но плоть немощна.
-- Однако дома-то ты все-таки читаешь книги?
-- Книгъ, признаться, тоже не читаю; развѣ что въ кофейнѣ развернешь газету.