-- Не понимаю! Что это съ тобой сдѣлалось?
Котельниковъ глубоко вздохнулъ и тронулъ пальцемъ лобъ.
-- Вотъ тутъ у меня словно что-то желѣзнымъ обручемъ сжимаетъ, а ночью мечешься на постели, воздуху въ груди не хватаетъ. Вскочишь, растворишь окошко и стоишь этакъ въ одной рубашкѣ на холодномъ вѣтру; а то поскорѣй одѣнешься, выскочишь на улицу и бѣжишь себѣ безъ оглядки куда глаза глядятъ.
-- Знаешь, Котельниковъ, какъ это у насъ по-русски называется?
-- Какъ?
-- Человѣкъ съ жиру бѣсится. Тебѣ слишкомъ сладко живется; надо посадить тебя на строгую діэту.
-- Тебѣ-то, Пироговъ, легко разсуждать: у тебя катарръ желудка, поневолѣ держишься діэты; а у меня желудокъ варитъ чертовски исправлю...
-- Такъ возьми себя наконецъ въ руки. Погулялъ, слава Богу; пора и честь знать.
Убѣжденія Пирогова, казалось, подѣйствовали: Котельниковъ "взялъ себя въ руки". Возвратясь черезъ два года въ Россію, онъ выдержалъ-таки экзаменъ на магистра математики и положилъ профессуру въ Казани. Ожидаемаго геніальнаго математика изъ него, однако, никогда такъ и не вышло.
Еще болѣе любопытное явленіе въ томъ же родѣ представлялъ Липгардтъ. Въ дерптскомъ университетѣ онъ не былъ настоящимъ студентомъ, а вольнослушателемъ, и занимался разными науками, такъ сказали, изъ любви къ искусству. Будучи сыномъ богатаго лисфляндскаго помѣщика, онъ до университета воспитывался дома подъ наблюденіемъ выписаннаго изъ Швейцаріи педагога. Явившись въ Дерптъ, онъ заявилъ, что желалъ бы слушать высшую математику. Профессоръ математики Бартельсъ отнесся къ такому заявленію съ понятнымъ недовѣріемъ и далъ молодому человѣку для рѣшенія очень сложную задачу. Липгардтъ, немножко подумавъ, взялъ мѣлъ и началъ выводить на доскѣ уже безъ остановки формулу за формулой.