Тут в дверях показался какой-то жиденький, невзрачный человечек в забрызганном чернилами кафтане с высоким козырем (стоячим воротом); за ухом у него торчало гусиное перо; у пояса болталась на цепочке медная чернильница. Но чего ему недоставало в росте и во всей внешности, то он старался восполнить своей петушиной осанкой и заносчивым обращением. Едва удостоив арестованных косого взгляда, он объявил стрельцам:
-- Нынче допроса не будет: посадить их в яму! Курбский вспыхнул и выступил вперед.
-- Позвольте узнать, -- спросил он, -- чье это приказание?
Тот оглядел его теперь нахально с головы до ног.
-- Чье приказание? Да хоть бы мое!
-- Так, видно, ты сам боярин князь Татев, что начальствует в приказе?
-- Не сам боярин, вестимо...
-- А не сам, так только подначальный его письмоводчик, дьяк?
Слово "только" задело зазнавшегося дьяка за живое. Но решительный вид и могучая фигура Курбского не позволили ему слишком возвысить тон.
-- Боярина нашего здесь нету, -- буркнул он, -- крепко занедужил...