-- Вперед на Лобное место! -- раздалась команда, и ужасная процессия двинулась далее...
...На следующий только день, благодаря ледяным примочкам, беспрестанно накладываемым на голову, Курбский в первый раз открыл опять глаза. Лежал он на своей собственной постели, в доме Биркиных; у изголовья его стояли с озабоченными лицами Маруся и лекарь Бенский, а в ногах -- Степан Маркович.
-- Очнулся! -- прошептала Маруся, и на ресницах ее проступили опять слезы -- уже слезы радости. -- Ты узнаешь меня, Миша?
Венский сделал ей знак, чтобы она отошла вон и не беспокоила больного расспросами, а сам приложил ладонь к его сердцу. (Взять его за пульс он не решался, чтобы не причинить напрасной боли его поврежденной руке).
Курбский точно не слышал даже вопроса жены и, вообще, не пришел еще в себя; взор его неопределенно блуждал кругом, пока не остановился, наконец, на лице врача.
-- Это вы, Бенский? -- прошептал больной. -- Но отчего здесь так светло, будто от солнца?
-- Оно и светит сюда, -- отвечал Венский. -- Вы, князь, ведь уже не в темнице, вы у себя дома. Вас освободили.
-- Освободили? Так это не был сон?
-- Нет, дорогой мой, нет, это не сон! -- подхватила тут Маруся, быстро подходя к мужу. -- Я с тобой, а вот и дядя Степан... Степан Маркович, в свою очередь, начал было выражать свое удовольствие, но Курбский едва взглянул на него, не выказал и особенной радости, что видит опять Марусю. Его занимала, казалось, одна только мысль.
-- Так, стало быть, правда что царь Димитрий убит? -- спросил он. -- Да что же вы все молчите? Отвечайте!