-- Не дозволишь ли, государь, немешкотно сделать это моим запорожцам? -- предложил тут Рева и передал соответственное приказание своему ближайшему помощнику -- есаулу.
По возвращении в главную квартиру, Курбский напомнил снова царевичу о созыве военного суда над паном Тарло и Балцером Зидеком. Но Димитрий признал более осторожным обсудить вопрос сперва келейно с гетманом и двумя духовными советниками: патерами Сераковским и Ловичем. На этом частном совещании Курбскому было предложено рассказать, как было дело, и рассказ его дышал таким благородным негодованием, что в справедливости его едва ли кто-либо из слушателей мог усомниться. Тем не менее оба патера не выказывали никаких признаков неудовольствия поведением двух обвиняемых. По временам лишь патер Лович украдкой вопросительно переглядывался со своим старшим собратом; но тот в ответ пожимал только плечами. Старику гетману же, видимо, было крайне неприятно обвинение двух близких ему людей, и он с хмурым видом нетерпеливо ворочался в своем кресле.
-- И на основании таких-то улик вы позволили себе взять под стражу моего верного шута? -- формальным тоном спросил он, когда докладчик умолк.
-- Но он мог скрыть следы преступленья! -- отвечал Курбский. -- И улики, я полагаю, настолько ясны...
-- Не касаясь пока вопроса о степени преступности обвиняемых, -- прервал его Мнишек, -- не могу не указать вам, любезный князь, что всякое преступное деяние, прежде всего, должно быть засвидетельствовано по меньшей мере двумя достоверными очевидцами.
-- Но они есть: я и мой слуга, Петро Коваль.
-- Против вашей княжеской милости, как свидетеля, ничего, конечно, возразить нельзя. Относительно же вашего хлопца дело совсем иное. Ведь он несовершеннолетний?
-- Да; ему шестнадцатый год.
-- Ну, вот, изволите видеть. Показания его могли бы служить только подтверждением показаний двух полноправных свидетелей, сами же по себе не имеют законной силы.
-- А затем он, как раб, вообще не имеет голоса, -- вставил от себя патер Сераковский.