-- Простите, clarissime, -- возразил Курбский, -- но он из вольных запорожских казаков...
-- Однако, состоит у вас в услужении, стало быть, еще сомнительно, может ли он считаться теперь наравне с другими вольными людьми.
-- А военный суд наш может руководствоваться только точным смыслом законов, -- подхватил Мнишек. -- Если сам инкульпат (подсудимый) добровольно не сознается во взводимом на него преступлении, то показание одного свидетеля, даже самого достоверного, не считается полным доказательством вины инкульпата, ибо все мы -- люди.
-- А еггаге humanum est (человеку свойственно ошибаться), -- добавил патер Сераковский.
-- Так сделайте нам очную ставку! -- загорячился опять Курбский. -- Отрицать то, что было, я думаю, ни пан Тарло, ни Балцер Зидек не станет.
Но он чересчур доверял прямодушию двух обвиняемых. Когда младший патер вызвал их на "конфронтование" (очную ставку) с Курбским, и старик-гетман спросил пана Тарло, с какой целью тот ходил прошлой ночью на поле битвы, на лице благородного пана выразилось полное недоумение.
-- Ночью на поле битвы? -- переспросил он. -- Да я и шагу не сделал из лагеря!
-- Вы отрекаетесь от того, что я застал вас на поле битвы вместе с Балцером Зидеком? -- вскричал Курбский. -- Стало быть, по-вашему, я солгал?
-- Гм... Говорить неправду, любезнейший князь, не значит еще лгать: иному просто что-нибудь причудится, приснится.
-- Но мне не причудилось и не приснилось: я говорил там с вами.