Шут с глубокомысленным видом прикоснулся до своего лба, откашлянулся и, наконец, отозвался:
-- Ум наш -- чернильница, а речь -- перо, изрек некий древний мудрец; прежде, чем доверить свои словеса пергаменту, перо надо обмакнуть в чернильницу. Да, я был с вашею княжеской милостью прошлой ночью на поле битвы, но вы сами же предложили мне сопровождать вас туда.
-- Я предложил вам? -- пробормотал Курбский, совершенно ошеломленный развязной выдумкой шута. -- Когда? Где?
-- Прошу вас, князь, не прерывать свидетеля, -- заметил внушительно старик-гетман. -- Ну, что же, Балцер, расскажи все по порядку.
-- Пан гетман припомнит, -- начал тот, -- что с вечера у вас был маленький фараончик. Как человек мягкосердый, я всеми мерами облегчаю ясновельможному панству участвовать в этой благородной забаве. Одному из панов рыцарей (имени не называю) не достало уже денег, чтобы отыграться. Он ко мне: "Балцер Зидек! Отец родной!" А уж как не помочь родному сыну? "Сейчас, говорю, сыночек". Выхожу за дверь, а там, в сенях, глядь -- навстречу мне его княжеская милость...
Курбский, негодуя, хотел было прервать рассказчика, но Мнишек остановил его опять повелительным жестом.
-- А Балцер! Вас-то мне и нужно. -- Говорит мне ясновельможный князь, -- продолжал фантазировать балясник. -- Нет ли у вас фонаря?
-- Фонарика? -- говорю я. -- Как не быть. А на что вашей милости?
-- Да вот иду сейчас, -- говорит, -- с моим щуром на поле брани: нет ли там раненых, которых можно бы еще спасти...
Ну, скажите, ваша ясновельможность, мог ли человек с моим сердцем отказать в таком христианском деле?