Второй день уже Курбский отбывал свой домашний арест. Кушанья ему присылались с гетманского стола на серебряных тарелках; не забывались даже обычные "заедки": цукаты, марципаны, шептала, имбирь в патоке... Но Курбский едва к чему прикасался.
Снова наступил вечер, и Курбский, засветив свечу, раскрыл Евангелие, с которым не разлучался даже в походе. Не раз уже в святых поучениях нашего Искупителя находил он душевное успокоение и утешение. Теперь же мысли его с большим трудом следовали за тем, что читали глаза, и стоило ему закрыть глаза, как перед ним, точно наяву, являлось милое девичье личико, но бледное, скорбное и орошенное слезами. Он насильно отгонял от себя дорогой ему образ и принимался опять читать, принуждая себя всей силой воли вникать в деяния и слова Христовы. Как всегда, и на этот раз они постепенно оказали на него благотворное действие. Он, наконец, до того отвлекся от действительности, что не расслышал, как открылась за ним дверь, не заметил, как кто-то приблизился к нему тихой, кошачьей поступью. Только когда вошедший слегка тронул его за плечо, он вздрогнул и приподнял голову. Перед ним стоял старший из двух духовных советчиков царевича, патер Николай Сераковский.
-- Сидите, сидите, сын мой, -- заговорил патер ласково-грустным тоном, пододвигая себе другой стул. -- Вы, я вижу, ищете последнее refugium (убежище) в Святом Писании? Ах, да! Земное счастие -- неверный друг, несчастие же -- честный враг, благодаря коему сколько заблудших обращается на путь истины!
Курбский давно убедился в двуличности этого, как он знал, тайного иезуита, а потому холодно прервал его вопросом, чему он обязан честью его посещения.
-- Но без глубокой веры все-таки несть спасения, -- продолжал Сераковский, точно не слыша его вопроса. -- Ведь и вы, сыны греческой церкви, веруете в того же Всевышнего Бога, в того же Христа Спасителя, что и мы, приверженцы святого папского престола; для вас не менее, чем для нас, дорого слово Божье, особливо когда смертный час близок. Умирать и старикам-то тяжко, а в такие цветущие годы, когда жизнь еще улыбается, -- о!..
Сердце в груди у Курбского сжалось, дыхание сперло.
-- Что вы хотите этим сказать, преподобный отец? -- спросил он. -- Что и мой смертный час близок?
Патер устремил на него соболезнующий взор, но уклонился опять от прямого ответа: ему надо было подготовить почву для окончательного удара.
-- Не все ли мы под Богом ходим? -- сказал он. -- Еще Сенека, мудрец седой древности, говорил: "Ты неизбежно умрешь, ибо родился", иными словами: всякий смертный с момента рождения приговорен к смерти. А в военное время приговор этот висит над каждым из нас Дамокловым мечом. Война -- увенчанная лаврами фурия: а чего, скажите, ждать от фурии?
-- Не мучьте меня, сделайте милость! -- теряя терпение, вскричал Курбский. -- Скажите просто: по решению военного суда я должен умереть?