Он сам прошел в гостиную. Непрошенный гость развалился в мягком кресле, точно был лучшим другом дома. Это был мужчина средних лет, довольно неказистый на вид и неряшливо одетый, но в правом глазу у него был ущемлён монокль, вокруг измятого воротничка был намотан ярко-пунцовый шарф, приколотый золотой булавкой величиною с маленький грецкий орех и изображавшей мертвую голову; а на толстой золотой цепочке болтался карандаш в форме золотого пистолетика. Впрочем, за качество металла мертвой головы, цепочки и пистолета мы не ручаемся.
При входе профессора, гость на половину приподнялся, небрежно-элегантным жестом пригласит хозяина сесть рядом на диван и сам опустился опят в кресло.
-- Лично, signore direttore, я не имел еще чести быть представленным вам, -- начал он, -- но позволю себе надеяться, что имя здешнего репортера римской "Трибуны" dottore Balanzoni, вам не совсем безызвестно?
-- Слышал, -- холодно отвечал профессор. -- Чему я обязан честью видеть вас, signore dottore?
-- Во-первых, я счел долгом от имени всей нашей отечественной печати принести вам искреннее поздравление с вашей удивительной находкой!
Скарамуцциа принял недоумевающий вид.
-- Я вас не понимаю, сеньор. О какой такой находке говорите вы?
Гость с приятельской фамильярностью хлопнул его по колену. Bello, bellisimo! (Премило!) Кого вы вздумали морочит? Коли вес Неаполь толкует теперь только о вашем помпейце, так как же мне-то, первому репортеру, не знать о нем? Но что пока известно еще очень немногим -- это то, что вы его оживили.
-- С чего вы взяли? Неужели Антонио...
-- Нет, Антонио ваш, я должен отдать ему честь, нем, как рыба, -- с тонкой усмешкой отвечал репортер. -- Но отчего же вы сами сейчас так испугались? Что значили ваши слова: "Неужели Антонио?.." Если бы оживление не удалось, то восклицание это не имело бы смысла... Погодите же, куда вы! -- вскричал он, удерживая за полу профессора, который вскочил с места. -- Ведь помпеец ваш спит; стало быть, вам некуда торопиться.