Баланцони рассмеялся.
-- Так ты и не подозреваешь, что это такое? Это просто граммофон.
-- Не мешайтесь, пожалуйста, не в ваше дело! -- строго заметил профессор и обратился снова к своему ученику. -- Граммофон -- также из последних слов цивилизации. Я как-то объяснял уже тебе его конструкцию. Вон, видишь, -- огромная металлическая труба: звуки исходят прямо оттуда.
Марк-Июний облегченно перевел дух.
-- А я было уже думал... -- проговорил он. -- Но чей же голос уловили в этот аппарат?
-- Ну, этого, не взыщи, сказать тебе я не умею. В музыке я профан. Синьор Баланцони! как зовут ту синьору, что поет нам из граммофона?
-- Ужели вы не узнаёте нашу диву Тетрацини? -- воскликнул репортер. -- Да после Патти это первое в Европе колоратурное сопрано. В граммофоне, правда, выходит не совсем то: слышится что-то чужое, металлическое. Но завтра, Марк-Июний, ты можешь услышать ее самое: она поет в театре Сан-Карло, притом в лучшей опере Россини "Вильгельме Телле".
Скарамуцциа начал было доказывать, что граммофон даже предпочтительнее театрального представления, потому что механически воспроизводит то, на что без толку тратятся силы сотни людей и бешеные деньги. Но разгоряченный уже вином ученик не хотел его слышать.
-- Не нужно мне вашей механики! дайте мне чистого искусства! -- говорил он, и сам уже налил себе полный стакан.
-- Не пей столько, сын мой, -- остановил его профессор -- ты ничего ведь почти не ел.