Не без некоторого усилия проглотил расслабленный пациент с полдюжины устриц. Когда же хозяин влил ему в рол рюмку старого вина, он сперва поперхнулся, раскашлялся, а потом закрыл опять глаза и впал тотчас в глубокое забытьё.
-- Теперь мне можно идти, синьор? -- спросил шёпотом Антонио.
-- Ступай. Но, как сказано, -- я никого не принимаю, ни единая душа не должна знать, что происходил в этих четырёх стенах.
-- Синьор хочет делать над этим... "субъектом" научные опыты?
-- Да. Но тебя это, я думаю, не касается?
-- Точно так. Но, извините, синьор: у меня в груди тоже не камень, знаете, а сердце. Вы не станете его очень мучить?
-- Мучить?
-- Да, как, бывало, знаете, этих лягушек да кошек. Не будете вытягивать ему жилы, распарывать живот, сдирать с него кожу?
Скарамуцциа нетерпеливо дернул плечом.
-- Ты -- малолетний. Антонио! Субъект мой -- не лягушка, не кошка, а человек, как и мы с тобой. Интересует же он меня, как одушевленная древность, и изучить его с духовной, нравственной стороны я хочу ранее моих ученых коллег. Это ты, надеюсь, понимаешь?