И пункт за пунктом он продиктовал новоявленному писарьку то, что было перед тем обусловлено с Разиным. В заключение он просмотрел написанное, одобрительно кивнул Илюше головой, и прочитал все вслух казакам.
-- Ладно ли?
-- Ладно, умно и красно, -- отвечал за себя и товарищей Разин. -- Прибавь-ка только, что мы бьем государю челом и теми островами, что завоеваны нашею казацкою саблей у персидского шаха.
-- Да оставлена ли вами там достаточная воинская сила, чтобы удержать те острова за государем?
-- Силы-то никакой не оставлено...
-- Так ты подносишь, значит, то, чего сам не мог удержать в руках, и царскому войску пришлось бы сызнова брать те острова с бою? Великому государю и без того придется еще считаться из-за вас с шахом, коею область вы вконец разорили. Неладны, атаман, твои речи и на издевку похожи!
От вызывающего тона младшего воеводы сквозь густой загар на щеках казацкого атамана проступил румянец, и насупленную бровь его чуть заметно дернуло. Но вымещать свою обиду теперь же он находил, должно быть, еще несвоевременным.
-- Про острова у нас только к слову молвилось, -- произнес он с прежним достоинством. -- Но самим оправиться перед великим государем никто нам возбранить не может. Выбрали мы для сего станичного атамана Лазаря Тимофеева да есаула Михаилу Ярославова, а с ними еще пять человек. Пока что пускай отправляются в Москву к самому царю. Так-то крепче будет.
Слышавшаяся все-таки в голосе Разина затаенная досада заставила воеводу не возражать против самого посольства. Львов заметил только, что раньше чем выправлять войсковых послов в Москву, должна быть сделана поголовная перепись всему казацкому войску.
-- По нашим казацким правилам делать перепись войску отнюдь не положено! -- безапелляционно отвечал Разин. -- Ни на Дону у нас, ни на Яике спокон веку того не важивалось; да и в государевых грамотах о том нигде не значится. А про выкуп-то за купеческого сына мы за разговором чуть было не забыли. Внесен выкуп ведь полностью -- в пять тысяч рублей? Так вот, господа воеводы, чтоб ни вам, ни нам как-нибудь опять не запамятовать, пожалуйте-ка нам те пять тысяч теперича же. А купеческого сына мы засим уже не задержим: пускай идет себе, да и прочие с ним, куда им угодно, на все четыре стороны.