-- В город! Так это он, верно, ко мне собрался, а я вот к нему... Этакая досада!
-- Как не досадно. Ну, да еще не раз встретитесь. А это, князь, у тебя, я вижу, приказная строка с готовым уже договором? -- мотнул Разин головой на повытчика, у которого на поясе болталась эмблема его звания -- чернильница, а в руке были бумажный сверток и гусиное перо. -- Ну, что ж, служба службой, сперва рукоприкладство учиним, а там запрем уж калачом, запечатаем пряником. Читай, любезный, а мы послушаем.
Читал повытчик монотонно, но четко. Уверившись, что крючкотвором-дьяком в договоре ничего существенного не прибавлено, не убавлено, атаман, а за ним и старшины приложили к договору руку, то есть за безграмотством выставили внизу по три креста; после чего вместе с гостями расселись по местам и принялись, по картинному выражению Разина, "запирать калачом, запечатывать пряником". И для "приказной строки" нашлось местечко у краешка стола.
Пока столующие были заняты столь важным по тогдашним понятиям делом, представлявшим для старика-воеводы и высшую усладу жизни, беседа за столом велась только урывками и касалась исключительно еды. Когда же после разных, преимущественно рыбных, блюд дошла, наконец, очередь и до "заедков" -- фруктов и сластей, Прозоровский, взяв себе с серебряного подноса самую крупную грушу, с видом знатока стал разглядывать и самый поднос.
-- А важная штука! -- восхитился он. -- Веницейское, я чай, изделье?
-- Веницейское, точно, -- подтвердил Разин. -- Толк ты, знать, в таких вещах понимаешь. У самого, видно, есть такие ж?
Прозоровский глубоко вздохнул и пожал плечами.
-- Подноса-то еще нету... Да и во всей Москве вряд ли подобный найдется.
-- А коли так, то в уважение особливой приязни не откажи принять его от меня на добрую память. Как встанем из-за стола, так завернуть поднос князю-воеводе! -- приказал Разин стоявшему позади его молодому казаку.
Такая отменная любезность со стороны хозяина требовала, естественно, и от гостя если не ответного подарка, то, по меньшей мере, приятных речей. А потому Прозоровский навел разговор вообще на небывалую щедрость Разина.