Юрий выбежал из-за рубки к атаманскому столу; Илюша -- вслед за ним. Все поднялись уже со своих мест. Княжич Шабынь-Дебей стоял понуря голову, с убитым видом, как приговоренный к смерти; княжна Гурдаферид обхватила руками его шею и, укрыв лицо на его груди, плакала навзрыд.
-- Ну, полно, голубка моя, полно! -- говорил Разин, и в голосе его можно было расслышать совершенно несвойственную закоренелому разбойнику нежность. -- Не навеки ж разлучаетесь: будущим летом княжич будет к нам в гости на тихий наш Дон.
-- А что бы тебе, Степан Тимофеич, отпустить ее теперь же с княжичем? -- вступился тут, разжалобившись, Прозоровский. -- Смотри, как она, бедная, убивается!
-- Расставаться, знамо, скоробно, не сладко. Но я и то, батюшка князь, делаю тебе немалую уступку: отпускаю княжича без всякого выкупа. Тебе -- княжич, мне -- княжна; грех пополам.
-- Так-то так, и добрую волю твою я не забуду: выговорю для тебя у ее родителя хороший выкуп.
-- Да этакую красаву и всеми богатствами персидского царства не выкупить.
-- Так что же, Степан Тимофеич, скажи-ка по совести, ты и вправду повенчаться с нею хочешь?
-- Как примет только нашу православную веру, так в первый же мясоед и под венец. Да ты, княжич, что воды-то в рот набрал? Втолкуй ей, дурашке, что жить она будет у меня в изобильи и в почете...
Шабынь-Дебей стал было передавать сестре по-своему слова атамана. Но Гурдаферид не дала ему договорить.
-- Нет, нет, нет! -- всхлипнула она и еще крепче прижалась к брату.