-- Касатушка ты моя, серденько червонное! Ну, милостив же ваш Бог! Поклонитесь ей в ножки, вашей заступнице, -- отнесся Разин к двум братьям, -- не миновать бы вам петли.
-- А вот этому молодчику ее не миновать, -- сказал Федька Курмышский и хлопнул Кирюшку своей широкой ладонью по спине так, что у того коленки подогнулись. -- Стащил ведь у меня с шеи мою заветную ладанку.
-- Да сами-то вы, казаки, мало ли что тащите? -- плаксиво огрызнулся Кирюшка. -- Все, что плохо лежит.
Это было и самому атаману не в бровь, а в глаз.
-- Ах ты, поросенок, туда же захрюкал! -- загремел он. -- Да понимаешь ли ты, дурацкая твоя башка, что перед нашей казацкой воинской силой весь свет дрожмя дрожит, отдает нам, не переча, все, чего бы ни пожелали! Что плохо лежит -- то не про нас! Давай нам то, что бережется пуще зеницы ока, что ни на есть у кого лучшего, ценного; а не отдашь -- на себя уж пеняй: возьмем с бою, ни своей крови, ни чужой не жалеючи!
-- Дозволь-ка и мне, батюшка, слово молвить, -- заявил тут один из старшин, старый знакомец Осип Шмель.
-- Говори.
-- Парня этого я ведь привел; так словно бы за него и в ответе. Малый он дошлый, хоть куда, да скудоумный: что с него взять? А вот чтоб напредки умней был, засыпать бы ему, мерзавцу, с полсотни горячих...
-- Ну, что ж, засыпь. А как же нам, товарищи, с головой стрелецким быть-то? Вешать мы его хотели из-за Федьки Курмышского...
-- Да прости уж и его ради твоей красавицы, -- отозвался сам Федька Курмышский. -- Я на него не серчаю.