-- Ни одной души христианской не загубил? Ей-богу?
-- Чтоб мне на этом самом месте без исповеди издохнуть!
-- Но был же ты все-таки в шайке Стеньки Разина?
-- Ох, ох, ох! Чашу горя людского ты, барич милый, не токмо еще не испил до дна, но, знать, и не пригубил. Кабы знал ты да ведал, как иной из нашей братьи в экую шайку попадает, так пожалел бы всем сердцем.
-- А ты как же попал? -- спросил Кирюшка. -- Занятно бы послушать.
-- Занятно! Эй, милый! Ведь вон барич все равно меня выдаст, так чего уж тут рассказывать?
-- Дай ему рассказать, Юрий, -- попросил брата шепотом Илюша, которого подкупил искренний тон Шмеля. -- Ведь почем знать...
-- Коли ты и вправду можешь оправиться перед нами, -- обратился Юрий к разбойнику, -- так расскажи по совести все, как было. Там виднее будет.
-- По истине все поведаю, необлыжно, как на духу, -- уверил Шмель. -- Случилась беда со мной неоглядно, неопамятно...
И поведал он им историю своей жизни -- вымышленную или подлинную, об это они никогда потом так и не узнали. По его словам, еще пять лет назад он был крестьянин как крестьянин, была у него своя избенка, была лошадка, коровушка, была и семейка, жена да двое малых ребят. Да на напасть не напрясть! Послал на ту пору Господь небывалую засуху, за все лето ни капельки дождя. Сена не собрали и на ползимы, а хлеб солнцем вконец спалило, не вернули и семян. Ну, зимой, известно, голод да мор, перво-наперво пала лошадь, потом корова, а без коровы не стало и молока детишкам. Пришлось кормить их черным хлебом, да не мучным, а мякинным с лебедой. И схоронили на первой неделе Великого поста мальчугу, а на четвертой и девчурку. Стосковалась тут по деткам женка до смерти, сама того мякинного хлеба в рот не стала уже брать...