Рассказчик встряхнул головой и крякнул, словно в горле у него запершило.
-- Протянула, голубка моя, еще этак до Фоминой, а там как хлынула у нее кровь гортанью, так тоже Богу душу отдала... -- заключил он свою скорбную семейную хронику, утирая рукавом глаза: воспоминание о покойных жене и детях смягчило, казалось, его зачерствелое сердце.
Мальчики относились к его рассказу вначале с понятным недоверием, особенно Юрий, но теперь и он был тронут.
-- Да разбойничать-то ты зачем пошел? -- спросил он. -- Ведь у тебя осталась изба, земля...
-- Да что в них толку без скота? А без хозяйки в доме пусто, неустройно, неукладно...
-- Так женился бы снова.
-- Когда в мошне ни копеечки щербатой? А помещику своему я и раньше-то уж задолжал за мякину, в вечную кабалу ему записался.
-- В вечную кабалу! Так как же ты тогда посмел от него уйти!
-- Мочи моей не стало! Затужил по женке, по деткам так, что на поди. Доброй волей меня все равно не пустили бы, ну, убегом и убег! Много нас, крепостных, в те поры от голодухи по белу свету разбрелось.
-- И ты ушел на Волгу?