-- И тебе бы ни словечком не промолвился -- да невмоготу! На другое же утро после того праздника, что задал мне пан воевода и где ты, бедняга, так поплатился, с дочкой его что-то совсем неладное учини-лося, словно кто обошел ее. Не то, чтобы хворь какая лютая напала на нее, нет; но девичью резвость с нее разом как ветром свеяло, головушку повесила, из очей ясных свет выкатился... И отвезли ее тут к Вишневецким -- другим-де воздухом подышать. Да и точно воздуху не хватало ей...
-- Прости государь, в толк не возьму.
-- Сам я тоже спервоначалу уразуметь не мог, уныло продолжал Димитрий. -- Да затейник этот, шут Балцер Зидек, глаза мне открыл: рассказал такую притчу...
-- И денег при этом выклянчил?
-- А ты-то, Михайло Андреич, почем знаешь?
-- На себе изведал.
-- Да, сребролюбец! Но притча его все же как бы на правду похожа. За голубкой-де, говорил он, гнался могуч орел: откуда ни возьмись тут ясен сокол, из-под когтей орлиных унес ее... А кому ж и быть тем соколом, как не пану Тарло? Все кружился около моей голубки, доколе крыл ему не обкарнали. Устыдился он, укрылся от всех очей. А она с того же часу стосковалася: унес он, знать, сердце девичье!
-- Нет, царевич, догадка твоя (не в зазор молвить) не на одну ножку -- на обе хромает. Буде этот пан Тарло точно люб ей, статочное ли дело, чтобы она в беде покинула его? Хоть не видела б, да с порога его не сходила б, чтобы ежедневно, ежечасно знать, каково-то ему, бедному. Она ж, словно ей и горя мало, живет себе за тридевять земель, и ни слуху от нее, ни духу. Это ль любовь верная, горячая?
-- Да что же тогда было с ней? По ком она горюет?
-- Во всяком разе не по пане Тарло. И горюет ли еще, полно? Мне же, государь, сдается совсем иное.