Двое эти были Михайло и Юшка. Когда последний, чтобы дать место теснившимся к царевичу панам, отступил назад, то очутился лицом к лицу с великаном-гайдуком царевича.
-- Михайло! -- вырвалось у него. -- Из князи да в грязи, из грязи да в князи!
-- Молчи! Ни гу-гу! -- буркнул на него тот и оттащил его за руку в сторону. -- Ты меня знать не знаешь. Слышишь?
-- Слышу. Да на чужой рот ведь пуговицы не нашьешь. Чего мне молчать?
-- Полно зубоскалить. Выдашь ты меня, так и мне тоже никто молчать не велит. Назвался ты тут, я слышал, Юшкой?
-- Да, Юрием Петровским, и всякому тут ведомо, что я Юрий Петровский, никто иной. Сам канцлер литовский, Лев Сапега, уступил меня здешнему князю воеводе; и что князь меня тоже любит -- сам, чай, видел?
-- Будь так. А все же не Юрий ты и не Петровский, а просто Петруха, обокрал своего первого господина, боярского сына Михнова, и в лес от него бежал, к грабителям, подорожникам.
-- Где и встретился с тобой? -- нагло усмехнулся Юшка.
-- Не обо мне теперь речь! -- сухо оборвал его Михайло. -- Заговорю я -- так мне, пожалуй, все же более твоего веры дадут: я -- гайдук царевича. Стало быть, знай, молчи, и я промолчу.
-- Ин будь по твоему; чего мне болтать? Ловит волк -- ловят и волка. А того лучше, может, Михайлушко, коли работать нам, как летось, опять заодно с тобой...