Самъ Мануилъ Алексѣевичъ стоялъ за своей конторкой, на которой были разложены корректурные листы. Не думаю, чтобы ему было уже сорокъ лѣтъ; но въ курчавыхъ, темно-каштановаго цвѣта волосахъ, въ густой, подстриженной бородкѣ его пробивалась уже сѣдина. Своимъ простымъ, непритязательнымъ видомъ, а также семитическими чертами лица онъ скорѣе напоминалъ зауряднаго конторщика, чѣмъ редактора-издателя "толстаго" журнала. Увидѣвъ меня, онъ съ своей всегдашней спокойной привѣтливостью протянулъ мнѣ руку:
-- Здравствуйте. Пройдите, пожалуйста, въ гостиную, да возьмите съ собой и Николая Ивановича. Хорошо, хорошо! кивнулъ онъ Соловьеву: -- послѣ договоримъ; вы видите вѣдь, что мнѣ надо сдать еще въ типографію корректуру.
Николай Ивановичъ нехотя послѣдовалъ за мною въ гостиную.
-- Горбатаго одна могила исправитъ! пробормоталъ онъ.-- И этотъ коммерсантъ хочетъ руководить литературнымъ вкусомъ нашего общества!
Лично я пользовался почему-то особеннымъ благоволеніемъ Соловьева,-- быть можетъ, потому, что былъ благодарнымъ слушателемъ его эстетическихъ разглагольствованій. Странныя противорѣчія, право, встрѣчаются въ природѣ человѣка: проповѣдуетъ онъ одно, а самъ дѣлаетъ другое; совершенно какъ Пушкинскій "отшельникъ":
"Какъ въ церкви васъ учу, такъ вы и поступайте;
Живите хорошо, а мнѣ не подражайте".
Будучи самымъ ярымъ поборникомъ искусства для искусства, красоты и въ поэзіи, и въ жизни, Соловьевъ ни мало не заботился о томъ, чтобы придать своей собственной неприглядной внѣшности нѣкоторую,-- не говорю уже: красоту или привлекательность,-- а хотя бы порядочность, что было бы вполнѣ естественно въ его годы (ему едва ли минуло тогда уже тридцать лѣтъ). Малаго роста, невзрачнаго вида, онъ и одѣвался крайне небрежно, не имѣлъ при себѣ для своихъ длинныхъ волосъ ни щеточки, ни гребенки, и не обращалъ никакого вниманія на свои ногти, которые были неизмѣнно "въ траурной рамкѣ". Объяснялось это, конечно, его необыкновенною разсѣянностью. Зато какъ свѣжъ и чистъ былъ онъ душою! Какъ искренно восторгался всякими, новымъ произведеніемъ не только корифеевъ литературы, но и менѣе талантливыхъ пріятелей своихъ: Лѣскова и Всеволода Крестовскаго!
Оба они были уже въ гостиной и собрали около себя небольшую аудиторію. Лѣскову было тогда 35 лѣтъ, Крестовскому 27. Первый изъ нихъ, извѣстный въ то время читающей публикѣ только подъ псевдонимомъ Стебницкаго, своими тенденціозными романами имѣлъ уже у "консервативныхъ" читателей большой успѣхъ; являясь же въ обществѣ, онъ, благодаря своему энергическому обращенію и рѣзко выражаемымъ взглядамъ, быстро овладѣвалъ общимъ вниманіемъ. Соперникомъ его на этомъ полѣ могъ выступить только другъ его -- Всеволодъ. Кто знавалъ Крестовскаго лишь впослѣдствіи солиднымъ полковникомъ съ хроническимъ кашлемъ и одышкой, охотнѣе всего дебатировавшимъ на политическія темы, тому трудно, конечно, представить его себѣ жизнерадостнымъ молодымъ штатскомъ, которому стеклышко въ глазу, при свѣтской развязности и умѣньи одѣваться, придавало какъ бы нѣкоторую фатоватость. Но впечатлѣніе это тотчасъ терялось, когда онъ начиналъ что нибудь разсказывать: онъ всѣмъ существомъ отдавался своему разсказу, нервно моргая и подергивая плечомъ, и огнемъ своимъ зажигалъ всѣхъ слушателей.
Въ сторонѣ на диванѣ сидѣли только двое: сухощавый старикъ съ гладко выбритымъ лицомъ и живыми, острыми глазами, Милюковъ, котораго я уже видѣлъ прежде, и незнакомый мнѣ еще, среднихъ лѣтъ мужчина съ лысиной во всю голову и добродушно-апатичной миной. На мой вопросъ о немъ, Соловьевъ объяснилъ, что это -- Ахшарумовъ, который, дескать, даетъ для нашего журнала "капитальнѣйшую" вещь -- "Граждане лѣса", яко бы сказку, но глубоко соціальнаго значенія.