-- Уфъ! тяжеленько! произнесъ Писемскій, отдуваясь.
Всѣ присутствовавшіе окружили его, чтобы принести свою благодарность за доставленное наслажденіе.
-- Не за что, господа, уклонился онъ. А вотъ вы лучше скажите-ка: не имѣется ли у кого серьезныхъ замѣчаній?.. Ну, что же? продолжалъ онъ, окидывая безмолвствующихъ вопросительнымъ взглядомъ и останавливая его на Ахшарумовѣ: Вы-то хоть, Николай Дмитріевичъ, не скажете ли чего? Вашимъ мнѣніемъ я очень дорожу.
Критическое чутье Ахшарумова проявилось особенно впослѣдствіи въ его замѣчательномъ разборѣ "Преступленія и Наказаніи" Достоевскаго. Теперь онъ, по своей скромности и деликатности, не рѣшился, повидимому, въ присутствіи столькихъ свидѣтелей, высказаться слишкомъ открыто. Тихимъ голосомъ, почти застѣнчиво, онъ въ немногихъ словахъ очень рельефно выставилъ достоинства трагедіи, а затѣмъ мимоходомъ добавилъ, что только въ четвертомъ дѣйствіи Биронъ какъ будто измѣняетъ себѣ; недостаетъ нѣсколькихъ штриховъ...
-- Да вотъ, Александръ Петровичъ, какъ преподаватель словесности и записной критикъ, лучше меня, конечно, это объяснитъ, заключилъ онъ, указывая на стоявшаго рядомъ Милюкова.
Милюковъ, точно заранѣе приготовившись къ лекціи, въ сдержанной и "корректной" рѣчи указалъ на недостающіе "штрихи", и замѣчанія его оказались настолько обдуманными и мѣткими, что Писемскій только поморщился, но ничего не нашелъ возразить.
-- А что вы скажете насчетъ общаго движенія въ драмѣ? спросилъ онъ.
-- Въ томъ же четвертомъ дѣйствіи, гдѣ собираются у Бирона гости, дѣйствительно не мѣшало бы движеніе нѣсколько ускорить, неожиданно подалъ тутъ голосъ Соловьевъ,-- а затѣмъ устранить вообще эти гастрономическія разсужденія между Бирономъ и Куракинымъ...
-- Это зачѣмъ? спросилъ Писемскій, медленно поворачивая голову и свысока озирая малорослаго критика, какъ оглядѣлъ бы начальникъ школы ученика-мальчишку, дерзнувшаго высказать передъ нимъ свое собственное мнѣніе.
-- Затѣмъ, что тема въ той формѣ, какъ у васъ, признаться, довольно неэстетичная.