-- Да можетъ такъ и нужно?.. Однако мнѣ и домой пора...
-- Помилуйте, Алексѣй Ѳеофилактовичъ! засуетился докторъ Ханъ. Сейчасъ будетъ закуска...
-- Я не ужинаю: врачами запрещено.
-- Да и мнѣ тоже, сказалъ Ахшарумовъ.-- Намъ съ вами, Алексѣй Ѳеофилактовичъ, вѣдь по дорогѣ. До свиданія, Маиуилъ Алексѣевичъ.
Напрасны были дальнѣйшія упрашиванія хозяина, и ему ничего не оставалось, какъ проводить обоихъ до передней. Тутъ на Соловьева со всѣхъ сторонъ посыпался градъ упрековъ:
-- Ахъ, Николай Ивановичъ, Николай Ивановичъ! а все вы съ вашей эстетикой! Спрашивалъ онъ наше мнѣніе, очевидно, только для того, чтобы услышать общія похвалы.
-- Не могу я хвалить, господа, коли мнѣ что претитъ! оправдывался бѣдный Николай Ивановичъ.-- Правда и красота для меня выше всего.
-- Да если иная правда безобразна?
-- Такъ изображай ее такъ, чтобы читателя не коробило.. Вѣдь вотъ Крестовскій, по моему совѣту, отказался же отъ первой своей мысли -- заставить своего Вересова ѣсть дохлую кошку.
-- Ну, ужъ извините! громко расхохотался Лѣсковъ: этотъ перлъ принадлежалъ не Всеволоду, а мнѣ.