Фамилію этотъ третій носилъ такую: Мохнатыхъ.
Когда пришли къ Крутонову, поднялась сразу веселая суета, звонъ стакановъ, стукъ ножей и вилокъ...
И опять трое были оживлены, включая и хозяина, a Мохнатыхъ попрежнему поражалъ своимъ задумчивымъ, растроганно-печальнымъ видомъ.
-- Что съ тобой такое дѣлается, Мохнатыхъ? -- спросилъ озабоченный Крутоновъ, разливая въ стаканы остатки четвертой бутылки.
-- Эхъ, господа, -- со стономъ воскликнулъ Мохнатыхъ, опуская пылающую голову на руки. -- Можетъ быть, это единственный день, когда хочется быть чистымъ, невиннымъ, какъ агнецъ, -- и что же! Никогда такъ, какъ въ этотъ день, ты не чувствуешь себя негодяемъ и преступникомъ!
-- Мохнатыхъ, что ты! Неужели, ты совершилъ преступленіе? -- удивились пріятели.
-- Да, господа! Да, друзья мои, -- простоналъ Мохнатыхъ, являя на своемъ лицѣ всѣ признаки плачущаго человѣка. -- Какъ тяжело сознавать себя отбросомъ общества, преступникомъ...
Хозяинъ розлилъ по стаканамъ остатки пятой бутылки и дружески посовѣтовалъ:
-- А ты покайся. Гляди, и легче будетъ.
По тону словъ хозяина Крутонова можно было безошибочно предположить, что въ этомъ совѣтѣ не заключалось ни капли альтруистическаго желанія облегчить душевную тяжесть пріятеля Мохнатыхъ. А просто хозяинъ былъ снѣдаемъ самимъ земнымъ, низшаго порядка любопытствомъ: что это за преступленія, которыя совершилъ Мохнатыхъ?