Казанцев. Ничего, касаточка... Чего там! Только вы прижались ко мне крепче, чем хотели... Иглы и вонзились в самое сердце...
Зоя. Голубчик... Это ваши иглы. А ведь моя шуба тоже шерстью внутрь. И прижавшись, я поранила и себя. Ах, Иван Никанорыч, Иван Никанорыч!
Талдыкин (на первом плане; он обеспокоен). Доктор, чем вы объясняете этот припадок?
Усиков. Очевидно, он все-таки, болен... И это улучшение здоровья, я полагаю -- временное. Знаете, как свеча перед тем, как погаснут, всегда ярче вспыхивает...
Талдыкин (схватывается за голову, глядит на Усикова полубезумными глазами). Свеча? Ярче вспыхивает?.. Перед тем, как погаснуть?! (Со стоном бьет себя в грудь.) Ведь он мне это обещал?! Обещал!!! Обещал!!! Да что же это такое?!!!! (Закрывает лицо руками.)
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Сцена представляет бедную, скудно меблированную комнату. Это -- квартира Талдыкина, но уже другая -- не та, что в первом действии. За столом сидит мрачный, осунувшийся, похудевший, плохо одетый Талдыкин. Набивает папиросы. Входит Ольга Григорьевна. В руках у нее крахмальная мужская сорочка.
Ольга. Ну, ты полюбуйся: уже третий раз зашиваю прорехи -- никакого толку! Материя от стирки такая, что по живому месту за иголкой лезет. И манжеты тоже: если обрезать и подрубить бахрому -- они коротки будут! Наказание мне с тобой (Ласково, поправляет ему волосы.) Ты чего ж молчишь? У тебя нынче неважный вид. А?
Талдыкин. Да... нездоровится что-то. Плохи наши дела, Оленька. Боюсь, как бы совсем не пойти ко дну.