Когда я смотрю на нынешнего, греющегося на солнышке "буржуя", -- он мне ярко напоминает уэльсовского наземного человечка...
До темных ночей, когда появятся алчные, безжалостные большевики-морлоки еще неделя, и поэтому можно пойти в кабаре и за стаканом вина полюбоваться там на модных танцоров.
Но вот -- мрак сгущается... Большевики около города!.. Заметался бедный буржуй, забилось тоскливо в предсмертной тоске его овечье сердце... Спасите, люди добрые!..
Поздно... Морлоки уже в городе. Их холодные, мохнатые лапы быстро ощупывают карманы, отбирают самых жирных буржуазных овец, и вот уже лежит распластанный буржуй на огромном большевистском столе.
А в это время другие буржуи, которым удалось удрать верст за сто -- только за сто верст от большевиков -- сплетаются в веселые, озаренные солнцем красочные хороводы, а вечером все они идут в кабаре и умиленно любуются на еще более модных тангистов.
Они -- как воробьи, смоченные дождем. Пока мокрые -- сидят, нахохлившись. Выглянуло краем солнышко -- и что за веселое щебетанье пошло!
Они -- как дети, которых высекла строгая нянька. Лицо еще мокро от слез, а уже на нем блуждает улыбка, потому что столпились они у оконного стекла и любуются на муху, запутавшуюся в паутине.
Они -- как овцы на тучном лугу, весело прыгающие по траве, потому что до них очередь еще завтра.
Они -- как устрица, вяло стискивающая свои створки под ножом гастронома.
Они -- как паралитики, как тихие идиоты в доме умалишенных во время пожара -- пока огонь не лизнул бок -- жизнерадостно пляшут у глухой стены пылающей комнаты.