-- Калиткинъ, Калиткинъ, милый мой городишка... -- умиленно прошептала Марья Николаевна. -- Я, кажется, на старости лѣтъ становлюсь сантиментальной. Развѣ поѣхать?
-- О, солнце мое! И я съ вами!!
И впервые, вѣроятно, за все время существованія солнечной системы, съ солнцемъ было поступлено такъ фамильярно: солнце было поцѣловано въ сгибъ руки, у локтя.
Въ пути было чрезвычайно весело: чувствовалось, что это не дѣловая поѣздка, а пріятный шумный пикникъ. И весь вагонъ былъ наполненъ пѣніемъ, смѣхомъ и визгомъ.
Одна Марья Николаевна, по мѣръ приближенія къ Калиткину, дѣлалась все тише, просвѣтленнѣе и какъ-то кротко-самоуглубленнѣе.
Она всѣмъ ласково улыбалась и чувствовала себя, при этомъ, маленькой десятилѣтней дѣвочкой.
-- О, какъ я васъ понимаю, -- шепталъ ей увязавшійся-таки за всѣми въ поѣздку поклонникъ. -- Вы себя должны чувствовать дѣвочкой.
Въ связи съ этимъ онъ чмокнулъ ее въ плечо.
-- Оставьте, смотрятъ, -- лѣниво отмахнулась Марья Николаевна,
-- Такъ вы же чувствуете себя маленькой дѣвочкой, а дѣтей можно цѣловать.