-- Полуживой рождественскій мальчикъ. "Замерзающій мальчикъ"! Какая въ этомъ образѣ для литературно изысканнаго вкуса пошлость! Даже во рту кисло.
-- И вотъ ты возьми: можетъ быть, если бы мы были простыми мужиками или рабочими, которые даже не слыхали о рождественскихъ разсказахъ, -- мы бы подобрали его, обогрѣли, накормили и, пожалуй, елочку ему соорудили. На тебѣ, милъ человѣкъ! Получай удовольствіе! А завтра бы проснулся онъ чистенькій, въ теплой постелькѣ, и надъ нимъ бы склонилось добродушное скуластое лицо бородача-рабочего, который неуклюже пощекоталъ бы его грубымъ мозолистымъ пальцемъ.
Полторакинъ насмѣшливо взглянулъ на говорившаго Вздохова.
-- Ого! Импровизація. На тему о замерзавшемъ и спасенномъ мальчикѣ?!
-- Фу, ты! Дѣйствительно, -- смущенно разсмѣялся Вздоховъ. -- "Сюжетецъ"! А ты знаешь -- я все могу простить человѣку, но не тривіальность! Но не пошлость! Но не шаблонъ! Пойдемъ.
-- Постой, -- несмѣло остановилъ его Полторакинъ, поглядывая на забившагося въ уголъ мальчика. -- Не ужели оставить его такъ? А, можетъ, отвести его куда-нибудь?.. Обогрѣть, что ли?.. Покормить?.. Переодѣть, что ли?...
-- Такъ, такъ, -- поморщился Вздоховъ, будто кто-нибудь скрипнулъ гвоздемъ по тарелкѣ. -- Такъ, такъ... А завтра малютка проснется въ теплой постелькѣ, и надъ нимъ склонится твое бородатое лицо, и указательный палецъ неуклюже потянется къ подбородку рождественскаго мальчика, съ цѣлью пощекотать оный... "Сюжетецъ"!..
-- Экій ты ядъ, -- пожалъ сконфуженно плечами художникъ. -- Ну, въ такомъ случаѣ, пойдемъ.
-- То-то. Да! Такъ о чемъ я тебѣ говорилъ?
-- О сюжетахъ же.