-- Что это вы такой мрачный? Слушайте, Топорковъ! Я отъ вашей послѣдней статьи прямо въ восторгѣ. Читалъ и наслаждался! Какъ она, бишь, называется? "Итоги реакціи!" Если мнѣ придется давать ея характеристику и подробный разборъ, -- сдѣлаю это съ особымъ наслажденіемъ...
-- Критикъ, -- подумалъ Топорковъ и, польщенный похвалой пожилого господина, пожалъ ему руку крѣпче, чѣмъ обыкновенно. -- Такъ вамъ эта вещица нравится?
-- Помилуйте! Какъ же она можетъ не нравиться? Я еще ваше кое-что прочелъ. Читаю запоемъ. Люблю, грѣшный человѣкъ, литературу. Хотя, по роду своей дѣятельности, могъ бы къ ней относиться... какъ бы это выразиться?.. болѣе меркантильно.
-- Издатель, что ли? -- подумалъ Топорковъ. Боже мой! Гдѣ я его видѣлъ?..
-- Скажите, а какъ поживаетъ Блюменфельдъ? Что его журналъ? -- спросилъ старикъ.
-- Блюменфельдъ уже вышелъ изъ крѣпости. Вѣдь вы знаете, -- сказалъ Топорковъ, -- что онъ былъ приговоренъ къ двумъ годамъ крѣпости?
-- Какъ же, какъ же, -- закивалъ головой пожилой господинъ. -- Помню! За статью "Кровавые шаги". Неужели уже вышелъ? Боже, какъ быстро время идетъ.
-- Вы развѣ хорошо знаете Блюменфельда?
-- Боже ты мой! -- усмѣхнулся старикъ. -- Мой, такъ сказать, крестникъ. Вѣдь эта вся марксисткая молодежь, и народники, и неохристіане, и, отчасти, мистики, прошли черезъ мои руки: Синицкій, Яковлевъ, Гершбаумъ, Пыпинъ, Рукавицынъ... немного я, признаться, не согласенъ съ рукавицынскимъ разрѣшеніемъ вопроса о крестьянскомъ пролетаріатѣ, но зато Гершбаумъ, Гершбаумъ! Вотъ прелесть! Я каждую его вещь, самую пустяковую, изъ газетъ вырѣзываю и въ особую тетрадь наклеиваю... А книги его -- это лучшее украшеніе моей библіотеки... Кстати, вы не видѣли моей библіотеки? Заходите -- обрадуете старика.
-- Библіофилъ онъ, что ли? -- мучительно думалъ Топорковъ. -- Вотъ дьявольщина!