И совершенно неожиданно страшный, злодѣйскій планъ приходитъ въ голову закоренѣлой преступницѣ Манѣ.
-- Хорошо бы купить такую машину, которую я давеча видѣла въ магазинѣ, гдѣ покупала ветчину... Машина эта спеціально и сдѣлана для рѣзки ветчины: около небольшой площадки вращается съ невѣроятной быстротой колесо; края у него острые, какъ бритва: на площадкѣ лежитъ окорокъ ветчины, и стоитъ только пододвинуть этотъ окорокъ къ колесу, какъ колесо рѣжетъ тонкій, какъ бумага, ломоть ветчины.
Страшныя мысли бродятъ въ многодумной Маниной головѣ.
-- Взять бы эту анаѳемскую Зинку, да положить ногами вмѣсто ветчины... Отрѣзать сначала кончики пальцевъ да и посмотрѣть въ лицо: "пріятно-ли тебѣ, матушка?" Пододвинуть немножко опять, завертѣть колесо, да снова заглянуть въ лицо: "Что, сударыня пріятно вамъ?" Цѣлый часъ рѣзать можно по тоненькой такой пластиночкѣ -- а она все будетъ чувствовать.
Выкупавшись до-сыта въ Зинкиной крови, Маня переходитъ на месть болѣе утонченную, болѣе женственную. Правда, тутъ безъ милліона не обойтись, ну, что-же дѣлать -- можно, вѣдь, въ концѣ концовъ, найти и милліонъ (иду, а онъ у стѣнки валяется въ бѣломъ пакетѣ)...
-- У меня свой домъ; большая мраморная лѣстница и на каждой ступенькѣ пальма и красный лакей. Я сижу въ залѣ, всюду огни, а меня окружаетъ золотая молодежь! Всѣ во фракахъ. Я играю на роялѣ, а всѣ восхищаются, охаютъ, и говорятъ: "До чего жъ вы хорошо играете, Марья Евграфовна! Подарите розу съ вашей груди, Марья Евграфовна! Я васъ люблю, Марья Евграфовна -- вотъ вамъ моя рука и сердце".
-- Нѣтъ, -- печально говорю я, -- я люблю другого. Одного князя... Вдругъ на лѣстницѣ шумъ, лакеи кого-то не пускаютъ, слышенъ чей-то женскій голосъ:"Пустите меня къ ней, она, навѣрное, не забыла свою старую хозяйку, мадамъ Зину! Я разорилась, и она мнѣ поможетъ..."
Рука съ иголкой опустилась. Широко открытые глаза видятъ то, чего никто не видитъ. Видятъ, они захватывающую, полную глубокаго драматизма, сцену:
-- Услышавъ шумъ я встаю изъ-за рояля... Баронъ взгляните, что это тамъ за шумъ?... Встаю, иду на средину зала; за мной всѣ мои гости, ну, конечно, и мастерицы нѣкоторыя, здѣшнія. На мнѣ корсажъ изъ узорчатаго свѣтлаго шелка; воротникъ изъ тонкаго лино-батиста. Юбка въ три волана, клешъ. Спереди корсажа складки-плиссе. Шарфъ изъ тафты или фай-де-шинь. На шеѣ сверкаетъ кулуаръ. Мадамъ Зина одѣта криво, косо, юбка изъ рыжаго драпа спереди разорвана, застежка на блузѣ безъ басонныхъ пуговицъ -- позоръ форменный! Я смотрю на нее въ лорнетку и удивляюсь какъ будто-бы: "Это еще что за чучело?".
"Манечка, кричитъ она, это же я, мадамъ Зина!" -- "Кескесе, Зина?" -- спрашиваю я, опираясь на плечо барона. -- Кто осмѣлился пустить эту непрезентабельную женщину? Мой салонъ не для нея. -- "Манечка, -- кричитъ она. -- Я несчастная, прости меня! Я съ тобой подло обращалась, ругала, -- но прости меня!" Я снова осматриваю ее въ лорнетку, холодно говорю: "Вонъ!" и сажусь играть за рояль. Ее выводятъ, она кричитъ, а я играю вальсъ "Сонъ жизни", и всѣ танцуютъ. А лакеи смѣются надъ ея драповой юбкой и сбрасываютъ ее съ лѣстн..."