-- Дурачекъ! Развѣ ты не помнишь, какъ у насъ были блины въ прошломъ году?
Глупая мать не могла понять, что для пятилѣтняго ребенка протекшій годъ -- это что-то такое громадное, монументальное, что, какъ Монбланъ, заслоняетъ отъ его глазъ предыдущіе четыре года. И съ годами эти Монбланы все уменьшаются и уменьшаются въ ростѣ, дѣлаются пригорками, которые не могутъ заслонить отъ зоркихъ глазъ зрѣлаго человѣка его богатаго прошлаго, ниже, ниже дѣлаются пригорки, пока не останется одинъ только пригорокъ -- увѣнчанный каменной плитой, да покосившимся крестомъ.
Годъ жизни наглухо заслонилъ отъ Доди прошлогодніе блины. Что такое блины? Ѣдятъ ихъ? Можно ли на нихъ кататься? Можетъ, это народъ такой -- блины? Ничего, въ концѣ концовъ, неизвѣстно.
Когда кухарка Марья ставила съ вечера опару -- Додя смотрѣлъ на нее съ почтительнымъ удивленіемъ и даже, боясь втайнѣ, чтобы всемогущая кухарка не раздумала почему-нибудь дѣлать блины, -- искательно почистилъ ручонкой край ея черной кофты, вымазанной мукой.
Этого показалось ему мало:
-- Я люблю тебя, Марья, -- признался онъ дрожащимъ голосомъ.
-- Ну, ну. Ишь, какой ладный мальчушечка.
-- Очень люблю. Хочешь, я для тебя у папы папиросокъ украду?
Марья дипломатично промолчала, чтобы не быть замѣшанной въ назрѣвающей уголовщинѣ, а Додя вихремъ помчался въ кабинетъ и сейчасъ же принесъ пять папиросокъ. Положилъ на край плиты.
И снова дипломатичная Марья сдѣлала видъ, что не замѣтила награбленнаго добра. Только сказала ласково: