Пахло отъ него жаренымъ лукомъ. Если Алексѣя я любилъ и гордился имъ, если къ Никодимову былъ равнодушенъ, то поваренка Мотьку ненавидѣлъ всѣмъ сердцемъ. Этотъ мальчишка оказывался всегда впереди меня, всегда на первомъ мѣстѣ.
-- А что, Мотька, -- самодовольно сказалъ я однажды, -- мнѣ мама сегодня дала рюмку водки на зубъ подержать -- у меня зубъ болѣлъ. Прямо огонь!
-- Подумаешь -- счастье! Я иногда такъ нарѣжусь водкой, какъ свинья. Пьешь, пьешь, чуть не лопнешь. Да, и, вообще, я веду нетрезвый образъ жизни.
-- Да? -- равнодушно сказалъ я, скрывая бѣшеную зависть (гдѣ онъ подцѣпилъ такую красивую фразу?) -- А я нынче пробовалъ со ступенекъ прыгать -- уже съ четвертой могу.
-- Удивилъ! -- дерзко захохоталъ онъ. -- Да меня анадысь кухарка такъ сверху толкнула, что я всѣ ступеньки пересчиталъ. Морду начисто стеръ. Что кровищи вышло -- страсть!
Положительно, этотъ ребенокъ былъ неуязвимъ.
-- Мой отецъ, -- говорилъ я, напряженно шаркая ногой по полу, -- поднимаетъ одной рукой три пуда.
-- Эге! Удивилъ! А у меня отца и вовсе нѣтъ.
-- Какъ нѣтъ? А гдѣ же онъ?
-- Нѣтъ, и не было. Одна матка есть. Что, взялъ?