-- Конечно, лук, -- сказал Петраха, переталкиваясь локтями с долговязым мальчишкой. -- Из твоей фотографии, действительно, не выстрелишь.
-- А зато, -- возразил Николаша, чувствуя, что он тонет в этом море противоречий, -- зато я могу снимать, что хочу: папу, тетю, дом, собаку или птичку.
-- Эх ты! "Птичку"... Да тебе что приятнее: снять птицу или подстрелить ее?! Подстрелить-то лучше.
-- А стрелы есть? -- спросил со вздохом Николаша.
-- Две штуки целых! Идет, что ли? А то, брат, будешь просить -- не поменяюсь. Пользуйся, что я сейчас такой добрый!
-- Ну, ладно... -- сказал Николаша.
-- Вот добряга-то этот Антонов! -- воскликнул лукавый Петраха. -- Отдает такой хороший лук.
-- Мне, Петраха, не жалко, -- сладенько сказал долговязый Антонов. -- Я, Петраха, предобрейший мальчик. Пусть человек пользуется -- мне что! Носи на здоровье!
Очевидно, о Николаше разнеслись вести по всей площадке, потому что через минуту после ухода рыжего мальчишки к скамейке подлетел еще один мальчик самого добродушного вида.
-- Эх ты, Николаша, -- сказал он. -- Жалко мне тебя... Ну зачем тебе этот лук? Ведь им рисовать нельзя?