-- Нет, не шалю.
-- Тэк-с, тэк-с. Ну, молодец.
Постояв надо мной минуту в тупом раздумье (что бы еще спросить?), он поворачивался к родителям и начинал говорить, стараясь засыпать всякой дрянью широкий овраг, отделяющий его от ужина:
-- А он у вас совсем мужчина!
-- Да, растет так, что прямо и незаметно. Ведь ему уже девятый год.
-- Что вы говорите?! -- восклицал гость с таким изумлением, как будто бы он узнал, что мне восемьдесят лет. -- Вот уж никак не предполагал!
-- Да, да, представьте.
Первое время моему самолюбию очень льстило, что все обращали такое лихорадочное внимание на меня, но скоро я понял эту нехитрую механику, диктуемую законами гостеприимства: родители очень боялись, чтобы гости в ожидании ужина не скучали, а гости, в свою очередь, никак не хотели показать, что они пришли только ради ужина и что им мой возраст да и я сам так же интересны, как прошлогодний снег.
И все же после первого гостя передо мной -- скромно забившимся в темный уголок за роялем -- вырастал другой гость с худыми узловатыми руками и небритой щетиной на щеках (эти особенности гостей прежде всего запоминались мною благодаря многочисленным фальшивым поцелуям и объятиям):
-- А, вы тут, молодой человек. Ну что -- мечтаешь все?