"Но всѣ мы, продолжалъ онъ, разбросанныя единицы! Старикъ одна единица -- живетъ уединенно въ деревнѣ, занимается археологіей, раздумываетъ обо всемъ что дѣлается и говорится вокругъ, но говорить ему, какъ самъ жаловался, приходится рѣдко. И можетъ-быть есть другая единица, но занимается математикой, и также думаетъ про себя... И можетъ-быть такихъ единицъ много, но всѣ они живутъ особнякомъ: имъ негдѣ сойтись, негдѣ столковаться... Общества у васъ нѣтъ.... Мы, говорятъ, не соціабельны.... Правда ли?
Кононову припомнилось какъ однажды ему пришлось сдѣлать верстъ двѣсти по торговому тракту, въ купеческомъ дилижансѣ-тарантасѣ, въ обществѣ купцовъ. Нѣтъ людей общительнѣе Русскихъ! И чай пили вмѣстѣ, и общій разговоръ завязался, и смѣхъ и веселье, и толковое слово о торговлѣ и ея нуждахъ.
"Да, тамъ, у купцовъ, у мужиковъ даже, жизнь выработала свои понятія, свои интересы, свою даже вѣжливость, отъ которой никто не отступаетъ. А мы? Мы зовемъ себя образованными людьми, мы думаемъ что насъ связываютъ высшіе человѣческіе интересы. И развѣ у насъ ихъ нѣтъ? Развѣ намъ не дороги искусства, науки, свобода? Но отчего же давеча чтобы говорить объ искусствѣ пришлось избавиться отъ художника? Отчего мы говорили сейчасъ втроемъ уединенно?"
Кононовъ поѣхалъ домой.
"Да, правъ Чулковъ", продолжалъ онъ идя по двору и всходя на лѣстницу, "идешь въ гостиную и попадешь въ курильню, гдѣ другъ до друга никому нѣтъ дѣла. Хамазовъ назвалъ этого добродушнаго Погалева доносчикомъ; тотъ чуть не заплакалъ, но смолчалъ. И мы всѣ смолчали. Но либо одинъ доносчикъ, либо другой негодный нахалъ, и кому-нибудь изъ нихъ не слѣдъ быть въ порядочномъ обществѣ. Но никто не вступился, даже тѣ кто лично за обиду не ограничился бы предслезнымъ сопѣніемъ. И въ самомъ дѣлѣ, кому какое дѣло до скандала въ курильной? Это дѣло полиціи или фельетониста..."
Но тутъ Кононовъ замѣтилъ что забрался этажемъ выше и чуть было не позвонилъ въ чужой колокольчикъ. Онъ спустился и попалъ наконецъ къ себѣ.
"Да, о чемъ я думалъ? продолжалъ онъ раздѣваясь. А, вспомнилъ. Погалевъ и Хамазовъ обмѣнялись упреками на счетъ своихъ бывшихъ профессоровъ. Я ихъ читалъ: оба могли быть разныхъ мнѣній, но оба были люди талантливые и достойные уваженія. И что же? Изъ ихъ именъ бывшіе ученики сумѣли сдѣлать бранныя клички. Мы хвалимся часто что не имѣемъ сословныхъ предразсудкомъ. Но мы выдумали новые. Одно время генералъ значило непремѣнно дуракъ; потомъ стали толковать что молодой умнѣе стараго. Я студентъ, а онъ военный, или правовѣдъ, и мы косимся, неизвѣстно почему, другъ на друга. Я не дорожу дворянствомъ, говорилъ мнѣ одинъ милый молодой человѣкъ, а дорожу тѣмъ что былъ въ Московскомъ университетѣ. И вотъ чуть не два новыя званія: кандидатъ московскій, кандидатъ петербургскій. А что же образованность, наука, умъ? Они на второмъ планѣ. И общества нѣтъ, и надо сторониться и уединяться. Оттого умственные сумерки и тьмѣ такъ хорошо"...
И Кононовъ загасилъ свѣчку.
"И она одна не боится говорить своихъ мнѣній, продолжалъ онъ думать уже про Людмилу Тимоѳевну,-- и не считаетъ ихъ непогрѣшимыми, и не боится что ее не сочтутъ всезнающей -- А что жь я не спрашиваю, смѣясь обратился онъ къ себѣ, гдѣ она воспитывалась? Вѣдь она институтка и мнѣ слѣдовало бы сморщить носъ...."
Во тутъ начались предсонные шепоты и образы, но не вчерашніе, а милые и веселые, и Петръ Андреичъ заснулъ благополучно.