Старикъ Кущинъ вернувшись домой впалъ въ раздумье.
"Паулина -- онъ и про себя не называлъ ее племянницей -- дѣлаетъ выговоръ Милѣ что та не была хозяйкой, а сама сидитъ весь вечеръ съ какимъ-то агрономомъ что-ли... А гдѣ быть хозяйкой? Въ жидовскомъ кагалѣ... Сестра Марья права: она въ игуменью Павлу... та тоже въ разговорахъ возносилась, а подъ носомъ ничего не видѣла... И говорятъ: молодую дѣвицу надо въ общество вывозить... А гдѣ я его тутъ найду... Тутъ, говорятъ, всѣ на клубахъ помѣшались -- привились Петровскія ассамблеи: не то порядочное собраніе, не то голландская полпивная... И не мудрено: дома скучно, семьи нѣтъ, соберутся на половину все Айвазовы и толкуютъ все одно и то же. А тамъ хоть попрыгаютъ, или на театрѣ поиграютъ... Нѣтъ, не хорошо тутъ!... Точно про Вѣну читаешь"...
Чулковъ, придя домой, точно записывалъ въ памяти слѣдующее:
"Не дурно бы узнать фиктивнаго мужа и сдѣлать надъ нимъ нѣсколько опытовъ.... Мальчишка Погалевъ шустеръ только вѣтеръ.... Надо бы, говоря метафорически, посѣчь его.. А то они всѣ на остроуміи помѣшались.... Эко диво! Всякій русскій дворянинъ, коли не идіотъ, остроуменъ; всякій мужиченко, чуть не болванъ, зубоскалить умѣетъ... А они всѣ на остроуміи ѣздятъ до тридцати лѣтъ, а потомъ мочалятся. Еще что? Да. Неужто Кононовъ проумозрительничаетъ Людмилу Тимоѳевну?... Дуракъ же будетъ.. А вы, Владиміръ Дмитричъ? Но о себѣ раздуматься -- цѣлую ночь не спать, а толку не будетъ... Ну-тка, Владиміръ Дмитричъ, заснемте... Охъ, Господи, Господи! прости мя грѣшнаго!"
И Чулковъ перекрестился, повернулся на бокъ и заснулъ...
Милой барышнѣ снился въ эту ночь престранный сонъ. Она видѣла что ей весело, и она болтаетъ, и вдругъ подползаетъ черный тараканъ (а она ихъ страхъ не любила) и лапкой теребитъ лѣвый усъ.
Конецъ первой книги.
КНИГА ВТОРАЯ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
I.