III.

По уходѣ Мины Иваныча, Чулковъ взялъ первую попавшуюся изъ принесенныхъ отъ Христофора книжекъ и принялся за работу. Сначала переводъ шелъ туго, подходящій выраженія подыскивались съ трудомъ, а между тѣмъ безпокойная мысль: "надули тебя голубчика", кузнечикомъ прыгала въ головѣ Владиміра Дмитріевича. Каждая переводимая строчка подсказывала ее. Не малыхъ усилій стоило ему усидѣть за столомъ первые полчаса. Онъ бранился и сердился на всѣхъ и вся, на Христофора, на свою горькую участь, на самого себя, на автора переводимой книжки, и въ то же время понуждалъ себя работать во что бы то ни стало. Злобное расположеніе отодвигалось при этомъ на задній планъ и наконецъ могло быть усмотрѣно развѣ въ томъ что Чулковъ сталъ зло работать. Со стороны поглядѣть, можно бы подумать что за столомъ не переводчикъ сидитъ, а вдохновенный поэтъ и въ его головѣ быстрой и вольной чередой слагаются образы одинъ другаго поэтичнѣе, а онъ едва успѣваетъ набрасывать ихъ на бумагѣ. Можно было бы сравнить также Чулкова съ внезапно-забившимъ въ пустынѣ источникомъ, а исписанные листки что онъ отбрасывалъ въ сторону съ наполненными бадьями: и чѣмъ больше ихъ наполнялось, тѣмъ сильнѣе била вода.

Такія и еще болѣе странныя сравненія приходили въ голову самому Владиміру Дмитріевичу по мѣрѣ того какъ онъ втягивался въ работу. Когда же онъ окончательно втянулся, то не только забылъ о всѣхъ причинахъ своей недавней злобы, но о томъ даже чѣмъ занимается. Фантазія его разыгрывалась все больше и больше, мечта уносилась все дальше и дальше. Порой, какое-нибудь выраженіе въ переводѣ или строй фразы давали поводъ къ цѣлому ряду мимолетныхъ мыслей. Когда подобная мысль или сближеніе двухъ мыслей казались Чулкову замѣчательными, ему становилось жаль что онѣ, чего добраго, уйдутъ отъ него безслѣдно, по неимѣнію времени на ихъ развитіе. Въ такихъ случаяхъ онъ гналъ чувство сожалѣнія и набрасывался еще злѣе на работу, точно она была врагомъ подлежавшимъ немилосердому истребленію. А переводъ все подвигался и подвигался. Опамятываясь отъ фантазій и мимолетныхъ мыслей, Чулковъ съ испугомъ начиналъ перечитывать рукопись, опасаясь не нагородилъ ли чего несуразнаго, но къ немалому его удивленію и удовольствію переводъ сдѣланный почти безсознательно оказывался вѣрнымъ.

Онъ безъ отдыха проработалъ полторы недѣли и наперевелъ гибель. Почти не разгибалъ спины съ утра до поздней ночи, отдыхая только полчаса послѣ завтрака и часъ послѣ обѣда. Не извѣстно долго ли бы онъ еще такимъ образомъ какъ выражался, "промашинничалъ", еслибы на одиннадцатый день солнечный лучъ не упалъ прямо предъ нимъ на бумагу Чулковъ всталъ и подошелъ къ окну; всѣ эти дни онъ не зналъ что дѣлается на дворѣ и даже ни разу не вспомнилъ объ этомъ. Теперь же погода показалась ему удивительною солнце сіяло для него по крайней мѣрѣ въ двадцать разъ краше чѣмъ для остальныхъ смертныхъ. И взманился Владиміръ Дмитричъ прогуляться, и отправился на Васильевскій къ Кононову. Боже! какъ пріятно казалось ему переступать ногами, чувствовать что дышешь, ощущать свѣжій воздухъ на лицѣ!

Кононовъ эти полторы недѣли скучалъ больше обыкновеннаго. Больше чѣмъ когда чувствовалъ онъ свое одиночество: встрѣча съ пріятелемъ, живой обмѣнъ мыслей если не возбудили, то разшевелили его. Теперь сидѣть дома и отъ томительнаго ничего недѣланія перебирать все что въ голову придетъ, казалось ему не переносно. Разъ пять за бѣгалъ онъ къ Чулкову и постоянно получалъ одинъ и тотъ же отвѣтъ: "не знаю куда вышли и не знаю когда вернутся". Однажды, послѣ такой неудачи, прошелъ онъ къ Воробьевымъ. Паулина Тимоѳевна не заблагоразсудила къ нему выйти, и даже ни къ кому въ частности не обращаясь, но вслухъ проворчала: "что ему здѣсь надо? послѣднее время чуть не каждый день является". И затѣмъ не безъ ехидства прибавила:

-- Людмила, кажется къ вамъ кто-то пришелъ.

Людмила Тимоѳевна не безъ удовольствія узнала о приходѣ Кононова ("съ нимъ весело", подумала она), но замѣчаніе сестры не то чтобы разсердило или смутило, а слегка разстроило ее. Доброе расположеніе духа если не сошло съ рельсовъ, то получило значительный толчокъ. Ей было не по себѣ какъ она вошла въ гостиную, и далѣе случилось такъ что это чувство легкой неловкости не только не уменьшилось, а скорѣе увеличилось. Кононовъ, случайно надумавъ зайдти къ Воробъевымъ, почувствовалъ нѣкоторое пріятное возбужденіе въ родѣ того какое испытываетъ любитель музыки или театра, отправляясь слушать или смотрѣть любимую піесу. Ему представилась милая барышня какою онъ видѣлъ ее въ два послѣдніе жe раза; ему слышались невытверженныя рѣчи, живой голосокъ. Все время визита онъ обращалъ усиленное вниманіе на ея слова, ожидая знакомаго впечатлѣнія. Такое настроеніе было не къ мѣсту; казалось, точно ему все равно кто бы ни сидѣлъ предъ нимъ, только возобновилось бы знакомое впечатлѣніе. "Онъ точно меня высматриваетъ и выспрашиваетъ", мелькнуло въ головѣ Людмилы Тимоѳевны, и она отвѣчала натянуто и нехотя. Словомъ, разговоръ не клеился и обоимъ поскорѣе хотѣлось отъ него избавиться. Кононовъ просидѣлъ недолго. На пути домой онъ не безъ удивленія спрашивалъ себя: та ли это дѣвушка что недавно еще казалась ему такою милою умницей.

"У читателей есть повѣрье, пришло ему въ голову,-- что интересные романы начинаются скучно, а скучные, напротивъ, въ началѣ очень интересны. Видно, это правило порой приложимо и къ людямъ."

"Я не въ кунсткамерѣ сижу, не безъ гнѣва сказала милая барышня по уходѣ Кононова,-- чтобы всякій кому вздумавшется приходилъ и задавалъ мнѣ, какъ ученой собачкѣ, вопросы". И нѣкоторое враждебное чувство шевельнулось въ ней противъ Кононова.

IV.