-- Именно. Я желалъ бы по временамъ испытывать эту механичность труда. Этотъ запой, судя по вашему разказу, заманчивая. Вы заняты, пишите, а между тѣмъ въ вашей головѣ безпорядочно, ничѣмъ не стѣсненныя, пестрыми толпами пробѣгаютъ мысли, фантазіи, комическіе образы! И -- для меня въ этомъ самое заманчивое -- воля ни мало не участвуетъ во всемъ этомъ, все дѣлается само собою. О, въ это время, нѣтъ сомнѣнія, ваша мыслительная способность отдыхаетъ на свободѣ, фантазія освѣжается!
-- Со стороны послушать -- заманчиво; но, говоря по совѣсти, я всѣхъ этихъ пріятностей не пожелаю не только вамъ но и злѣйшему врагу моему, еслибы таковой объявился.
-- Вѣроятно въ этомъ запоѣ, или какъ хотите зовите, есть свои невыгоды, но я замѣчалъ что всегда послѣ него вы становитесь бодрѣе и свѣжѣе.
-- И послѣ настоящаго запоя люди тоже на время бодрѣютъ и свѣжѣютъ, а въ концѣ концовъ...-- Чулковъ не договорилъ и словно вспомнивъ нѣчто непріятное, опустилъ голову и притиснулъ зубами нижнюю губу, какъ порой невольно дѣлаешь чтобы заглушить внезапную боль. Онъ промолчалъ всего полсекунды, но когда заговорилъ снова, въ голосѣ слышалось необычное раздраженіе.-- Свѣжѣе и бодрѣе!... А кто вамъ сказалъ что это сердечная бодрость?... Почему не веселье вырвавшагося на волю каторжника?... Мысль отдыхаетъ? А можетъ-быть отучается работать?... Комическіе образы... Да, негры весьма способны къ комизму.
Чулковъ говорилъ отрывисто и скоро; онъ не успѣвалъ взвѣшивать мыслей и выраженій, врядъ ли даже вполнѣ понималъ что говоритъ. Кононовъ съ изумленіемъ поглядѣлъ на него.
-- Васъ ли я слышу? сказалъ онъ.-- Такія рѣчи... а я до сихъ поръ считалъ васъ самымъ здоровымъ человѣкомъ изо всѣхъ кого знаю.
Чулковъ всталъ и прошелся по комнатѣ.
-- Ахъ, не думалъ я что со мной такой пашквиль случатся! сказалъ онъ спокойнѣе и силясь улыбнуться.-- Я что-то нагородилъ вамъ, кажется. Не думайте что я мысли свои высказывалъ, я даже не помню что именно говорилъ -- меня просто охватило горькое чувство.
Кононовъ вопросительно поглядѣлъ на Чулкова.
-- Вы хотите знать что за горькое чувство? А вотъ извольте слушать: студентомъ хаживалъ я въ нѣкоторую кухмистерскую, и туда же ходилъ старичокъ сѣденькій, должно-быть чиновникъ отставной. Какъ бывало ни придешь, онъ уже тамъ, и уйдешь, а онъ остается. Бѣдняга! Дома видно ему скучно было а онъ, только не одному бы сидѣть, въ кухмистерской полъ-жизни проводилъ. Безпріютность его всегда меня трогала; въ самомъ дѣлѣ, что тяжелѣ когда свой уголъ на старости лѣтъ не милъ тебѣ? И я, глядя на него, всегда со страхомъ думалъ: "не пришлось бы и вамъ, Владиміръ Дмитричъ, сего испытать!" И боюсь я, сильно боюсь на старости лѣтъ не имѣть нравственнаго пріюта; боюсь что досугъ мой, какъ доселѣ было, будетъ просто отдыхомъ отъ работы и не знать мнѣ такого досуга что дозволилъ бы излюбленнымъ дѣломъ заняться. Ахъ, Кононовъ, вы не знаете этой тоски по досугѣ. И будь у меня досугъ!...