-- Вы занялись бы? съ живостью спросилъ Кононовъ.
-- Да, занялся бы.... Впрочемъ, не въ томъ дѣло чѣмъ заняться. Еще знавалъ я старичка, этотъ счастливый былъ. Ходилъ онъ въ Публичную Библіотеку и проповѣди изъ разныхъ изданій переписывалъ. Признаюсь въ легкомысліи: комиченъ казался мнѣ старичокъ. Разговорились мы, я ему сейчасъ полезный совѣтъ: "вамъ, говорю, книги бы лучше купить, дешевле будетъ, а то бумага одна что стоитъ, не говоря о трудѣ".-- Да, отвѣтилъ, и чувствительно этакъ говоритъ,-- вы правы, и я вѣрю вамъ что дешевле, но при перепискѣ въ мысль болѣе вникаю и при томъ чего ради пишу я себя въ часы досуга занятія для меня пріятнаго? "Занятіе для меня пріятное!" А, что вы скажете? Какое славное человѣческое чувство тутъ кроется. А запои-то мои, чѣмъ вы восхитились, занятіе для меня непріятное. И доживу ли до пріятнаго?
Кононовъ съ сочувственною грустью посмотрѣлъ на Владиміра Дмитріевича.
-- Вы жаждете досуга и думаете что въ немъ все. А вотъ у меня и досугъ есть, а я ничего не дѣлаю, сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.
-- Но вы говорили намедни о выборѣ дѣятельности? сказалъ съ изумленіемъ Чулковъ.
-- И боюсь что въ сотый разъ погорячился. Досугъ, досугъ! разгораясь все больше и больше съ теченіемъ рѣчи началъ онъ.-- И вы думаете что на досугѣ такъ сейчасъ и заработаешь? А не придетъ мысль: встрѣчу ли сочувствіе, нравственную поддержку?
-- Начните работать, и найдутся люди....
-- Точно ли найдутся? А если и найдутся, то будутъ ли они тутъ, подлѣ васъ? Выдержите ли вы недовѣрчивый холодъ, который приходилось испытывать людямъ и не въ нашу версту, холодъ убивавшій людей большихъ талантовъ, заставлявшій ихъ бросать свое дѣло? На что вы надѣетесь? Оглянитесь кругомъ, что вы увидите? Нѣчто хуже апатіи -- суетливую безтолочь, самоувѣренную и гордую. Ничто не въ состояніи занять такъ-называемое общество на пять минутъ, Кто рѣшится остановиться на какомъ-нибудь явленіи, изучить, оцѣнить его? У всѣхъ одинъ вопросъ и запросъ: "что новаго? Подавайте новаго!" Мода, мода на все: на книги, мысли, піесы, убѣжденія, даже на науки. Сегодня въ модѣ физіологія, а завтра ужь никто о ней не думаетъ, а%всѣ устремились на исторію. Прошлогодняя книга -- прошлогодняя шляпка. Мысли изнашиваются скорѣй чѣмъ платья и сдаются на литературную толкучку. И всѣ кричатъ: "мы оцѣнимъ, мы готовы оцѣнить, но великаго, великаго намъ подавайте!" Такъ оно великое на улицѣ и валяется. Вообразите себѣ брилліантщика, который умѣлъ бы цѣнить только Кохъ-и-Нуры, а средней величины брилліанты оцѣнивать считалъ бы ниже своего достоинства. Вы скажете я преувеличиваю? Но я напомню вамъ одинъ только фактъ: Глинка, на рубежѣ родной земли, сказалъ: "дай Богъ мнѣ никогда не видать этой проклятой страны", и наряду съ этимъ фарисейскіе вопли о томъ что таланты на Руси Живутъ не долго. О, этотъ образъ великаго художника изгнаннаго не формулированнымъ остракизмомъ не даетъ мнѣ покоя. Поучительный примѣръ. А у Глинки ли не было силы?
Чулковъ угрюмо молчалъ. Ему вспомнилось одно изъ послѣднихъ вдохновеній Пушкина -- идеалъ свободнаго уединенія. Не въ немъ ли, не въ этомъ ли идеалѣ спасеніе? И Чулковъ высказалъ это.
-- Работайте для себя; уединитесь, найдите трудъ по душѣ, и тогда.... тогда что вамъ въ сочувствіи или несочувствіи?