Чулковъ назвалъ.
-- Не можетъ быть.
-- Вѣрно. Теперь No 4. Купчина, лабазъ имѣетъ. Во время польскаго бунта газету сталъ выписывать. А дома черезъ два отъ него -- редакція полонофильской газеты была. Онъ на нее я подписался, потому близко: и за пересылку не платить, и мальчишка, вмѣсто того чтобъ баловаться, за номеришкомъ сбѣгаетъ. Читалъ онъ ее отъ доски до доски, даже всякую полемику. И совсѣмъ, знаете, огазетился; кромѣ какъ про политику, разговору нѣтъ. Прихожу, и давай онъ мнѣ всѣ газеты, кромѣ своей, честить. За что, говорю, бранить изволите? "А за то, говоритъ, что они не патріоты своего отечества, а измѣнщики". Этого и разувѣрятъ не сталъ. А въ редакціи-то, поди, радовались что лабазникъ подписался. "Сочувствіе де къ польскому дѣлу и въ низшіе классы общества проникаетъ!" Ну, и считайте себѣ велика ли ваша партія! Теперь послѣдній примѣрчикъ, на закуску припасъ нарочно. Захожу я какъ-то въ Александринскій театръ: играютъ піесу какую-то; я, признаться, отъ головной боли зашелъ, и что бы они тамъ ни играли мнѣ рѣшительно все равно было. Въ піесѣ изображенъ, между прочимъ, юноша развратный-преразвратный. И въ уста сему юношѣ вложено порицаніе дѣвицамъ кои бросивъ богатыхъ родителей съ дуру за переплетное ремесло принялись. Словомъ, косвенная похвала всякому косостриженію, умостриженію и чувствостриженію. Только актеръ кончилъ, публика какъ загремитъ. Ну, думаю, далече однако прогрессъ распространился. Спасибо сосѣди утѣшили: сами аплодируютъ, а сами приговариваютъ: "Хорошенько ихъ (имреки актера )! Не такъ еще ихъ ругать слѣдуетъ!" Ну, и успокоился я въ сердцѣ своемъ. Нѣтъ, дѣдушка, книжица такая есть, любилъ я ее очень въ юности читать, Твердость духа Русскихъ прозывается. Непремѣнно на Толкунѣ отыщу и собственноручно всѣ сіи примѣры въ оную впишу подъ заглавіемъ: Твердость духа русскихъ читателей.
-- По правдѣ сказать, я во всемъ этомъ мало утѣшительнаго вижу, сказалъ Мина Иванычъ, -- ты говоришь о нетронутой массѣ, но....
Но тутъ вышелъ каламбуръ. Только-что старикъ сказалъ слово "нетронутая", какъ Чулковъ почувствовалъ что его кто-то за плечо тронулъ. Онъ оглянулся и увидалъ скуластое, нѣжно-улыбавшееся лицо своего сожителя Рудометкина.
-- А это ты, Амфилохій! Присаживайся.
Рудометкинъ весело, даже черезчуръ весело поздоровался съ Чулковымъ, и съ большимъ чувствомъ (старикъ чуть не вскрикнулъ) пожалъ руку Мины Иваныча.
-- А Кононова развѣ не узналъ? спросилъ Чулковъ.-- Вмѣстѣ въ университетѣ....
Но съ Рудометкинымъ сталось вдругъ нѣчто непонятное, онъ осклабился, растянулъ ротъ въ какую-то неровную улыбку (казалось, онъ улыбался правою половиной рта больше чѣмъ лѣвою), принялъ нѣсколько униженый видъ и заложивъ руки за спину, пробормоталъ:
-- Какже-съ! А я ихъ и не замѣтилъ! Какже-съ, очень даже ихъ помню!-- И за симъ объявивъ съ особою развязностью что идетъ на билліардѣ шары катать, Рудометкинъ сдѣлалъ неуклюжій общій поклонъ и стремительно вышелъ изъ залы.