I.
Анна Ивановна, Наталья Петровна и Марья Осиповна, дочитавъ до сихъ мѣстъ (если только у нихъ на то хватило терпѣнія), я увѣренъ, почувствовали себя нѣсколько обиженными, и даже пожалуй обманутыми. "Гдѣ же собственно романъ?" спрашиваютъ онѣ, "и гдѣ любовь, сія необходимая принадлежность романа? И къ чему такая пропасть разговоровъ, разсужденій и мнѣній?" Ссылаюсь, сударыни, на васъ самихъ. Вы сами развѣ не придаете важнаго, быть-можетъ даже историческаго значенія своимъ мнѣніямъ, разсужденіямъ и разговорамъ? И вдобавокъ, развѣ неизвѣстно вамъ, хотя бы изъ Бокля (буде иныхъ книгъ вы не читали), что всякая современность заключается именно во мнѣніяхъ и воззрѣніяхъ, нравственная же сторона человѣка извѣчна и одинакова во всѣ времена? И какъ же было мнѣ при изображеніи современнаго общества обойти разговоры, мнѣнія и воззрѣнія?
Правду сказать, мнѣ прискучили пасквили что подъ видомъ панегириковъ и апологій изобильно сыплются на поколѣніе къ нему же мнѣ суждено принадлежать. Мнѣ до обиды надоѣли эти герои чьи геройскіе подвиги заключаются въ избіеніи генераловъ за неплатежъ долга, чья философія не идетъ дальше разсужденій о томъ слѣдуетъ или не слѣдуетъ курить гаванскія сигары, когда народъ довольствуется махоркой, и чьи историческія свѣдѣнія ограничиваются увѣренностью что раньше яко бы новыхъ людей, бьющихъ за неплатежъ долга генераловъ, жили старые люди, не знавшіе ни чести, ни долга, ни любви и даже не бившіе генераловъ за неплатежъ долга. До обиды надоѣли мнѣ эти изображенія невѣжества и самодовольства, выдаваемыя гг. фельетонистами за правдивое и прекрасное изображеніе моихъ сверстниковъ. Точно между нами только и народу что умственные цирюльники да житейскіе фельетонисты! Смѣю думать, умственные цирюльники и житейскіе фельетонисты существовали всегда, даже въ греческомъ лагерѣ подъ Троей, ибо кто же былъ многобитый Терситъ если не смѣлый обличитель и фельетонистъ того времени? И смѣю также думать что никогда еще до нашего печальнаго времени никто не считалъ шушеру за истинныхъ представителей поколѣнія.
Теперь, сударыня, я надѣюсь что вы хотя нѣсколько извините меня; въ надеждѣ на ваше снисхожденіе, я даю слово что впредь поведу разказъ самымъ примѣрнымъ образомъ и заранѣе обѣщаю вамъ и любовь, и все чего только вы пожелаете. За симъ возвращаюсь къ послѣднему приключенію, къ выходкѣ Рудометкина.
Чулковъ зналъ Рудометкина за человѣка честнаго и правдиваго, а потому былъ крайне огорченъ его выходкой и рѣшалъ подвергнуть своего сожителя строжайшему допросу. Сожитель, предчувствуя быть де допросу, умышленно дня три избѣгалъ Чулкова; онъ являлся поздно, уходилъ рано и прибѣгалъ къ инымъ столь же не мудрымъ хитростямъ. Наконецъ видя что "допроса не миновать", Рудометкинъ рѣшился укрѣпиться духомъ и выдержатъ нападеніе пріятеля. Придя домой послѣ обѣда, онъ затворился въ свою комнату и усиленно принялся за чтеніе. Къ вечернему чаю онъ вышелъ съ книгой и притворился по горло занятымъ человѣкомъ. Такими невинными фокусами онъ однако ни мало не отвелъ глазъ Чулкову. Но раньше позвольте васъ познакомить съ Амфилохіемъ Григорьевичемъ, человѣкомъ во многихъ отношеніяхъ замѣчательнымъ.
Рудометкинъ былъ теоретикъ какихъ встрѣчаешь только на Руси. Любители валить съ больной головы на здоровую, но не прочь посмѣяться надъ теоретичностью нашихъ добрыхъ сосѣдей Нѣмцевъ и даже порой изображать Нѣмца не иначе какъ воплощенною теоріей. Разница тутъ кажется въ томъ что теорія весьма не мѣшаетъ Нѣмцу быть человѣкомъ практическимъ и жить какъ всѣ люди живутъ; Русскій же ввергается въ теорію, то весь до малѣйшаго суставчика пропитается ею. Можетъ-быть это зависитъ отъ того что ваши теоріи бываютъ по большей части самодѣльными, а къ самодѣльщинѣ самодѣльщикъ всегда особенно пристрастенъ. Амфилохій Григорьевичъ обучалъ юношество русской исторіи и зналъ свой предметъ досконально. Но ему мало было знать, онъ жилъ исторіей, искалъ въ ней осуществленія своихъ идеаловъ, проникался ея духомъ. Рудометкину, по натурѣ, нравилась всякая удаль, молодечество, беззавѣтность; онъ мечталъ о свободѣ, любилъ родину и науку. И онъ искалъ времени когда все это входило въ обиходъ, двигало жизнью; когда эти качества были людямъ дороже жизни, потому что жизнь безъ нихъ казалась ничѣмъ. И онъ былъ увѣренъ что такое время существовало: то былъ до-татарскій періодъ русской исторіи, время Владиміровъ, Ярославовъ, Мстиславовъ, время князей страдальцевъ за народную землю, князей оборонителей народныхъ вольностей, князей любителей и распространителей просвѣщенія. Выше этого времени, по его мнѣнію, никогда ничего не было въ мірѣ; дальнѣйшая русская исторія для него была постепеннымъ искаженіемъ великаго начала, и если онъ останавливался съ любовью на нѣкоторыхъ историческихъ личностяхъ, то потому что казались они ему какъ бы отзвукомъ той первоначальной нашей славы. Въ современномъ обществѣ онъ не видѣлъ ни одного изъ излюбленныхъ имъ качествъ, отличительныхъ качествъ всякаго истаго русскаго человѣка. И онъ чуждался общества, ограничиваясь шапочнымъ знакомствомъ, за исключеніемъ Чулкова и еще двухъ-трехъ пріятелей.
Но отметая современное общество, Рудометкинъ любилъ простой народъ и видѣлъ въ немъ народъ избранный. Не долюбливая литературы, онъ благоговѣлъ предъ народными былинами и пѣснями, и малѣйшее къ нимъ не то что отрицательное, а просто критическое отношеніе полагалъ святотатствомъ. Въ житейскихъ привычкахъ Амфилохій былъ столь же своеобыченъ какъ и въ теоріи. Цѣлый мѣсяцъ онъ покойно занимался по утрамъ уроками, а по вечерамъ изученіемъ своего предмета или бесѣдами о немъ, но около перваго числа, время полученія жалованья, становился нервенъ и характеромъ раздражителенъ. Получивъ жалованье, Рудометкинъ, предварительно обезпечивъ себѣ на мѣсяцъ питаніе и кровъ, закатывался на нѣсколько дней и начиналъ, какъ выражался, "прожигать жизнь". Такое прожиганіе казалось ему необходимою принадлежностью нашего печальнаго времени, когда ни на что доброе нельзя употребить данную отъ Бога силу. Прожиганіе начиналось съ того что нанимался Семенъ-лихачъ, великій почитатель и закадычный другъ Амфилохія Григорьевича. Рудометкинъ и въ тверезые дни не иначе здоровался съ Семеномъ какъ за руку. Возсѣвши на Семена, Рудометкинъ объѣзжалъ нѣкоторыхъ пріятелей, не забывая по дорогѣ ни трактировъ, ни иныхъ выпивательныхъ заведеній. Часамъ къ пяти и въ состояніи значительнаго зашибленія, онъ являлся къ своему пріятелю портному и между ними происходилъ примѣрно такой разговоръ:
-- Ты, Амфиля?
-- Я, Ваня.
-- Аль началъ опять?