Странно дѣйствовали на Амалію Ѳедоровну увѣщанія догадливой гадальщицы. Она имъ, ахъ! не вѣрила, совсѣмъ не вѣрила, но чуть Семенъ Иванычъ со двора, она сейчасъ на кухню, и съ радостнымъ смущеніемъ слушаетъ соблазнительныя рѣчи. Если Петровна долго не заводитъ обычнаго разговора, блондинкѣ не по себѣ и мучительно желается услышать еще разъ что она дамочка деликатная и о всѣхъ послѣдствіяхъ дамской деликатности. Наединѣ она грустила и ждала чего-то и въ чемъ-то раскаявалась; съ жильцомъ вела себя самымъ страннымъ образомъ: старалась избѣгать его, почти не входила въ его комнату, а когда онъ выходилъ со двора, то выглядывала изъ-за двери и находила что онъ совс ѣмъ особенно поглядѣлъ на нее.
-- Я говорила вамъ, подмигивая ртомъ подтверждала Петровна.
Предъ Семенъ Иванычемъ Амалія Ѳедоровна положительно терялась, безпричинно краснѣла и смущалась, и мрачный художникъ чувствовалъ подступы ревности. Въ послѣднее время, благодаря "зеленоглазому чудовищу", онъ цѣлую недѣлю примѣрно велъ себя и за долгъ лавочнику нарисовалъ два образа. Амалія Ѳедоровна всю эту недѣлю раскаявалась, читала нѣмецкія молитвы и три раза всплакнула даже.
О, еслибы Кононовъ хотя на половину подозрѣвалъ что творилось у него за стѣной!
ГЛАВА ПЯТАЯ.
I.
Кононовъ продолжалъ свои занятія; работа шла успѣшно, время шло незамѣтно. Однажды ночью -- на дворѣ снѣгъ да метель и вѣтеръ злобно врываясь въ трубу гремелъ печными заслонками -- онъ засидѣлся долго, пересматривая и передѣлывая замѣтки. Предварительная черновая работа была кончена и можно было хоть завтра же приступать къ отдѣлкѣ или дать время рукописи вылежаться, даль время мыслямъ поуспокоиться и потерять ту острую раздражительность что свойственна имъ въ началѣ труда. Петръ Андреичъ, чего давно съ нимъ не бывало, легъ спать довольный собою и слалъ крѣпко и спокойно.
Солнце разбудило его около десяти часовъ; онъ невольно подбѣжалъ къ окну, и взглянувъ на садишко, куда оно выходило, чуть не вскрикнулъ. Свѣжіе сугробы снѣга сверкали и горѣли; ворона важно расхаживала по крышѣ бесѣдки; воробьи съ громкимъ чириканьемъ дралась на солнцѣ; изъ сосѣднихъ трубъ валилъ дымъ и прямымъ столбомъ не расходясь стоялъ въ воздухѣ; гдѣ-то благовѣстили; съ улицы доносился скрыпъ снѣга подъ полозьями. Хорошо было! Кононовъ рѣшился прогуляться, но по обычаю не торопился привести въ исполненіе своего рѣшенія. Во время чаепитія, онъ подошелъ къ столу, собралъ исписанные листки, кое-что перечелъ, потомъ положилъ бумаги въ столъ, но самъ не отходилъ и не задвигалъ ящика. Онъ простоялъ довольно долго, ни о чемъ не думая, съ какимъ-то смутнымъ чувствомъ жалости на сердцѣ. Наконецъ, съ порывистымъ движеніемъ задвинулъ ящикъ и улыбнулся.
"Опять надулъ себя!" казалось сказала улыбка.
Но въ то же время молодой человѣкъ почувствовалъ что улыбнулся и проговорилъ мысленно: "опять надулъ себя!" единственно по привычкѣ. То былъ отзвукъ, воспоминаніе, а не дѣйствительность. Но, странное дѣло, несмотря на это чувство, мысль пошла по старой дорожкѣ и договорила свою обычную рѣчь: