Кононовъ съ изумленіемъ глянулъ на пріятеля и подумавъ отвѣтилъ:
-- Со студентства; года четыре.
-- Давнехонько, хотя и не такъ давно какъ будочникъ: хорошихъ рубахъ не носилъ.
-- Это что еще?
-- Слышалъ я какъ будочникъ хвалился лавочнику какія славныя рубахи жена ему сшила. "Давно, говоритъ, давно такихъ рубахъ не носилъ, даже можетъ съ самаго съ отъ-рода.
-- Вотъ это дѣйствительно давно, расхохотался Кононовъ.
-- Послушайте, сказалъ Петръ Андреичъ послѣ обѣда,-- еще рано расходиться. Отправимтесь-ка въ оперу, сегодня Руслана даютъ: музыка насъ успокоитъ.
Сказано, сдѣлано. Въ четвертомъ дѣйствіи, во время хора цвѣтовъ, Кононову припомнились слова Глинки что цвѣты и колокольчики "забавляютъ барышню Людмилу".
"Да", раздумался онъ, "настоящіе художники любили жизнь и умѣли видѣть въ ней все милое и хорошее. А теперь мы любое слово превратимъ въ кличку и...."
Но дальше онъ не разсуждалъ; слово "барышня" возбудило иныя мечты. За чаемъ, послѣ оперы, Кононовъ, помолчавъ довольно долго, сказалъ: